– Нет ли у вас работы?

Прораб каменщиков опустил взгляд с высоты строительных лесов. Задранное вверх мальчишеское лицо о чем-то взывало – и прораб не остался глух к этому зову, швырнув в просителя кирпичом.

Парнишку в домотканой одежде звали Эйзекайя Босота. В каждой руке он держал по саквояжу. Эйзекайя пришел в жестокий город Нью-Йорк в поисках работы.

Юноша двинулся в путь и спустя некоторое время остановился перед полицейским.

– Сэр, – начал он робко, – не подскажете, как пройти…

Полицейский со всего размаху заехал парнишке в ухо.

– Будешь знать, как приставать с дурацкими вопросами, – буркнул он.

И снова Эйзекайя был в пути. И вот перед ним возник человек в черном цилиндре и черном жилете; белый галстук безошибочно выдавал в нем священнослужителя.

– Добродетельный сэр, – начал Эйзекайя, – не будете ли вы так любезны…

Взвыв, как гиена, священник прыгнул на несчастного Эйзекайю и откусил ему кусок уха. Именно так, читатель! Вообрази служителя Господа, при свете дня бросающегося на беззащитного юношу! А между тем в Нью-Йорке подобное встретишь на каждом шагу.

Таков он, этот жестокий город. Только представь, как трудно искать в нем работу! Мы, привыкшие от нее отлынивать, едва ли в состоянии это вообразить. Что значит жить здесь одному, без друзей и родственников, без единой живой души, которой есть до тебя дело? О таком можно только мечтать!

Некоторое время Эйзекайя осматривался. Поднял взгляд на Метрополитен-тауэр – никаких признаков работы. Обежал глазами небоскребы Мэдисон-сквер. Пусто. Встал на голову и оглядел перевернутые стальные гиганты. Нигде не было работы для бедного Эйзекайи.

Весь этот и следующий день юноша рыскал в поисках работы.

Компания с Уолл-стрит искала стенографиста.

– Вы владеете стенографией?

– Нет, – отвечал парнишка в домотканой одежде, – но я могу попробовать.

Его спустили в лифте.

Но Эйзекайю не так легко было обескуражить. Он обошел четырнадцать мест, где предлагались вакансии.

Отелю «Уолдорф-Астория» требовался шеф-повар.

– Умеете готовить? – спросили его.

– Нет, – отвечал Эйзекайя, – но испытайте меня, сэр! Дайте мне яйцо, и я в лепешку расшибусь, чтобы вам угодить!

Слезы градом катились по мальчишескому лицу.

Эйзекайю вытолкали взашей.

Он пробовал устроиться телеграфистом, но не имел ни малейшего понятия о телеграфии, и его снова прогнали.

К вечеру Эйзекайя проголодался. Он снова ступил под своды отеля «Уолдорф-Астория», где его встретил высокий швейцар.

– Хозяин, – попросил героический юноша, – одолжите денег на пропитание.

На Эйзекайю спустили собак.

Да, читатель, таковы они, жестокие нравы большого города.

Четырнадцать дней искал Эйзекайя работу и порой находил, но лишь для того, чтобы снова потерять.

Несколько дней подвизался он бухгалтером в страховой компании, но был уволен, потому что не умел врать. С неделю трудился кассиром в банке, но и там долго не продержался, отказавшись подделать чек. Три дня прослужил Эйзекайя трамвайным кондуктором, но и оттуда юношу выгнали, так как он не желал подворовывать медяки.

Теперь ты видишь, читатель, какова она, изнанка бизнеса в большом городе!

Дни шли, но Эйзекайя по-прежнему не находил работы. Он изрядно поиздержал свои и без того скудные средства. Теперь юноша пасся в Центральном парке, запивая сухую траву водой из конских поилок, расставленных Обществом защиты животных от жестокого обращения.

Со временем лицо юноши осунулось и посуровело – большой город оставил на нем свою неизгладимую печать.

Однажды вечером Эйзекайя стоял на тротуаре. Час был поздний, мимо сновали редкие прохожие.

– Видит Бог, я исчерпал честные способы! – вскричал юноша, грозя кулаком огням большого города. – Остались нечестные. Буду попрошайничать. Еще ни один Босота не был попрошайкой. Я стану первым, – хмыкнул Эйзекайя, издав горький смешок.

Мимо проходил прилично одетый господин.

Эйзекайя схватил его за горло.

– Что, опять? – вскричал прохожий в страхе. – Только не проси работы! Сколько можно объяснять, что ее у меня нет?

– Я не нуждаюсь в работе, – мрачно промолвил Эйзекайя. – Я – нищий, прошу милостыню.

– Давно бы так! – облегченно воскликнул прохожий. – Это ж совсем другое дело! Вот тебе десять долларов, ступай и напейся.

Деньги! Незнакомое ощущение власти пьянило.

– Напейся, – пробормотал Эйзекайя хрипло, – и что, и напьюсь.

Свет, лившийся из аппарата по продаже газированной воды, привлек внимание юноши.

– Шипучки мне, – бросил Эйзекайя, швырнув деньги на прилавок. Он опрокидывал стакан за стаканом, пока голова не пошла кругом. Побродил по магазину, врезаясь в витрины, вытряс из автомата спички и жевательную резинку и, шатаясь, вывалился на улицу после тринадцати газировок и одного лимонада.

– Злодеяние, – бубнил он, – вот чего я жажду…

Теперь прохожие почтительно обходили его. На углу маячил полицейский.

Эйзекайя схватил булыжник и швырнул в представителя закона, угодив тому в ухо.

Полицейский подмигнул Эйзекайе и укоризненно погрозил пальцем. Это был тот самый страж порядка, который ударил юношу четырнадцать недель назад.

Лелея в душе преступные замыслы, Эйзекайя двинулся по улице. В витрине галантерейного магазина были выставлены новогодние подарки.

– Мне нужен револьвер, – сказал Эйзекайя владельцу.

– Все, что хотите, сэр, – ответил тот. – Какой предпочитаете? Для выхода или попроще, для домашних нужд? Есть превосходный семейный револьвер, могу предложить крупногабаритную модель.

Эйзекайя выбрал оружие и вышел вон.

– Скорей бы вломиться куда-нибудь и что-нибудь украсть, – бормотал он.

Эйзекайя подошел к одному из самых роскошных особняков Пятой авеню и позвонил в дверь.

В сияющем проеме возник человек в ливрее.

– Где твой хозяин? – спросил Эйзекайя, наставив на него револьвер.

– Хозяин наверху, сэр. Деньги пересчитывает, – ответил лакей.

– Скажи, как туда пройти. Я пристрелю его, а деньги заберу.

– Как вам будет угодно, сэр, – почтительно отозвался слуга. – Он на втором этаже.

Эйзекайя дважды выстрелил в слугу и поднялся наверх.

Хозяин особняка сидел в кабинете на втором этаже. Настольная лампа освещала груду золота на столе.

На лице старика застыла глупая благодушная улыбка.

– Что вы делаете? – поинтересовался юноша.

– Считаю свои деньги, – ответил хозяин особняка.

– Кто вы? – сурово вопросил Эйзекайя.

– Филантроп, – объяснил старик, – я жертвую деньги нуждающимся. Учреждаю награды героям, раздаю премии капитанам, которые первыми покидают судно, выпрыгивая за борт, самоотверженным пожарным, которые вышвыривают жильцов из верхних окон горящих домов. Я посылаю американских миссионеров в Китай, китайских в Индию, а индийских в Чикаго. Я собираю деньги для спасения от голодной смерти преподавателей колледжей, ничего другого не заслуживших.

– Чудовищно! – вскричал Эйзекайя. – Только смерть! А ну встать! А теперь откройте рот и закройте глаза.

Старик встал.

Раздался громкий хлопок, филантроп упал. Пуля пробила жилет, разодрав в клочья подтяжки.

Преступный жар тлел в глазах Эйзекайи. Он принялся набивать карманы золотом.

Тем временем на улице поднялась суматоха.

– Полиция, – пробормотал юноша. – Подожгу дом, и бежать!

Он чиркнул спичкой и поднес ее к ножке стола.

Несгораемый стол не горел. Эйзекайя поднес спичку к двери, но тщетно. Книжный шкаф, книги – все вокруг было несгораемым!

Обезумев, Эйзекайя рванул с шеи целлулоидный воротничок, поджег его и принялся размахивать воротничком над головой. Языки пламени заплясали в окнах.

– Пожар! Пожар! – завопила толпа.

Юноша бросился к двери и швырнул воротничок в шахту лифта. Железный лифт со стальными тросами мгновенно стал бушующим огненным жерлом, огонь перекинулся на медные дверные заклепки и цементный пол. Над особняком взметнулись дымные колонны.

– Пожар! Пожар! – вопила толпа.

Доводилось ли тебе, читатель, быть свидетелем пожара в большом городе? О, это поистине впечатляющее зрелище! Большой город жесток, но именно в такие минуты способность его жителей сообща противостоять опасности проявляется во всем своем величии.

Огонь не успел вырваться наружу, его продвижение остановили слаженные действия горожан. Вдоль улиц выстроились длинные шеренги людей, передающих ведра с водой по цепочке.

Вода плескалась в фасады соседних домов, текла вдоль тротуаров, билась в телеграфные столбы, потоками омывала возбужденную толпу. Улицы утопали в воде. Горожане работали не щадя себя.

Посередине улицы в мгновение ока установили подъемный кран, взметнувший стрелу на высоту в шестнадцать-семнадцать футов. Какой-то отчаянный малый взобрался на самый верх и, поднимая ведро за ведром, с холодной решимостью опытного пожарного окатывал собравшихся внизу.

Огонь бушевал целый час. Эйзекайя из окна бесстрашно разряжал в толпу обойму за обоймой, вокруг него бушевало пламя.

В ответ палила добрая сотня револьверов.

Еще час не прекращалась стрельба. Попади хоть кто-нибудь в цель, без раненых не обошлось бы.

Когда пламя погасло, в обреченный особняк ворвались полицейские.

Эйзекайя отбросил револьвер и скрестил на груди руки.

– Босота, – обратился к нему начальник полиции, – я арестую вас за убийство, ограбление, поджог и заговор. Вы славно постреляли, старина, и я вне себя от огорчения, что приходится вас задержать.

Когда Эйзекайя появился внизу, толпа встретила его овациями. Истинное мужество всегда найдет дорогу к сердцам.

Полицейские усадили Босоту в автомобиль и умчали в участок.

Начальник полиции предложил арестованному свою фляжку и сигару. Они мило проболтали всю дорогу.

Новая жизнь приветливо распахнула двери перед Эйзекайей. Он больше не был презренным изгоем, теперь он стал уважаемым представителем американского криминального сообщества.

Начальник полиции показал Эйзекайе камеру.

– Надеюсь, вам понравится, – сказал он взволнованно. – Это лучшее, чем я располагаю. Завтра вы получите комнату с ванной, но на сегодня придется довольствоваться этим.

На прощание начальник полиции пожелал Эйзекайе доброй ночи и закрыл дверь, но тут же вернулся.

– Желаете завтракать у себя или не побрезгуете общим столом? Ребята сгорают от нетерпения вас поприветствовать.

Наутро, не успел Эйзекайя встать, начальник полиции уже стоял у его кровати с новой одеждой в руках: шелковой шляпой, сюртуком, шерстяными брюками в мелкую клетку, начищенными ботинками и гетрами.

– Не вздумайте отказываться, мистер Босота! Нельзя допустить, чтобы вы появились в суде в неподобающем виде.

Одетый с иголочки, тщательно выбритый, Эйзекайя спустился вниз, где его представили первым городским чиновникам. Попыхивая сигарами, они обсудили события прошлого вечера.

В течение утра множество важных персон засвидетельствовали Эйзекайе свое почтение.

– Вы должны знать, сэр, – обратился к нему редактор крупнейшей ежедневной газеты, – что ваш героический поступок обсуждают по всей стране! То хладнокровие, с которым вы стреляли в слугу, делает вам честь и еще громогласнее утверждает власть неписаных законов!

– Ах, мистер Босота, – восклицал другой гость, – и почему я не встретил вас раньше? Мне сказали, что вы живете в Нью-Йорке уже несколько месяцев. Вот моя карточка. Как лучшая адвокатская контора в городе, почтем за честь защищать вас. Поверьте, это не пустые слова! Благодарю вас, сэр. До суда осталась пара часов, поэтому позвольте, я сам отвезу вас к себе. Жена устраивает в вашу честь небольшой прием.

Суд состоялся после обеда. Появление Эйзекайи встретили овацией.

– Мистер Босота, – провозгласил судья, – я откладываю заседание на несколько дней. Мне стало известно, что недавно вам довелось пережить сильнейшее нервное потрясение. Ваши друзья считают, что вы не сможете надлежащим образом защищать свои интересы перед правосудием, пока как следует не отдохнете.

Когда Эйзекайя покидал суд, судья присоединился к овациям.

Следующие несколько дней юноша трудился не покладая рук. Приемы, заседания, составление защитной речи, призванной продемонстрировать, на зависть адвокатам, его природную смекалку.

Газетчики умоляли об интервью. Бизнесмены буквально рвали на части. Эйзекайя стал членом правления нескольких национальных компаний. Ходили слухи, что, если ему будет вынесен оправдательный приговор, он займется слиянием крупнейших американских преступных синдикатов.

Суд открылся неделю спустя и продолжался два месяца. Юноше предъявили пять обвинений: в поджоге – за уничтожение стальной кабины лифта; в административном правонарушении – за выстрел в слугу; в мелкой краже; в убийстве филантропа, которое приравняли к детоубийству; а также в уголовном преступлении с отягчающими обстоятельствами – в стрельбе по полицейским, не причинившей вреда.

В этом чрезвычайно запутанном процессе участвовали эксперты со всей страны. Провели даже исследование мозгов старого филантропа, каковые обнаружены не были.

Трижды кандидатуры присяжных отклонялись по причине их предвзятости, дважды – по причине неосведомленности и, наконец, по причине невменяемости.

Процесс продвигался ни шатко ни валко, в то время как деловая активность Эйзекайи только возрастала.

Наконец он решил, что с судом пора завязывать.

– Джентльмены, – заявил Эйзекайя в последнем слове, – я вынужден извиниться, что более не имею возможности присутствовать на ваших заседаниях. Однако вы всегда можете рассчитывать на меня, если мне удастся выкроить для вас часок-другой в моем напряженном деловом расписании. В то же время спешу заверить, что и дальше буду следить за ходом процесса с живейшей заинтересованностью.

И он покинул суд под троекратное «ура» и пение «Забыть ли старую любовь».

После его ухода процесс и вовсе заглох.

Обвинение в поджоге было снято из-за отказа истца от выдвинутого иска, обвинение в краже – по истечении срока давности. Убийство слуги оправдано ввиду смягчающих обстоятельств.

Обвинение в убийстве филантропа было снято по согласию сторон, причем Эйзекайе возместили убытки от потери револьвера и патронов.

Дело было признано подлежащим исключительной юрисдикции и передано в Верховный суд Соединенных Штатов Америки.

Где и пылится до сих пор.

Тем временем Эйзекайя Босота – с недавних пор управляющий Корпорации защиты взломщиков – остается одним из самых перспективных финансистов Нью-Йорка и подумывает баллотироваться в Сенат.