Это случилось в те стародавние времена, когда благородный дух рыцарства цвел пышным цветом.
То взмывая, то вновь опадая, солнце клонилось к востоку, озаряя меркнущими лучами хмурые башни замка Бадденсберг.
На вершине зубчатой башни, с немой мольбой воздев к небесам тонкие руки и возведя очи горе, стояла Изольда Изящная. На лице ее было разлито томление.
– Гвидо, – пробормотала Изольда, и из груди девы исторгся тяжкий вздох.
Казалось, что невесомая и полупрозрачная, словно сильфида, Изольда почти не дышит.
Впрочем, так оно и было – грудь девы еле вздымалась.
Ее стан был узок, словно меридиан на карте, гибкое тело казалось чересчур хрупким для ходьбы, а черты лица были слишком истончены, чтобы хранить отпечаток мыслительных процессов.
Летящее темно-синее платье опоясывал пояс, застегнутый застежкой, кружевной корсаж собирался под горлом в пышные фижмы. На голове Изольды красовалась остроконечная шляпа, словно огнетушитель, наклоненный под углом в сорок пять градусов.
– Гвидо, – бормотала дева, – о Гвидо!
И вновь заламывала она руки, и вновь бормотала:
– О где ты, мой ненаглядный?
Солнце село, и непроницаемая мгла окутала насупленный Бадденсберг и древний Гент у его подножия. Но как только сгустились тени, окна замка грозно засияли, ибо стояли святки и хозяин замка маркграф Бадденсберг закатил пирушку в честь помолвки дочери Изольды с Танкредом Тугим Кошелем.
Бражничать были званы все его сеньоры и вассалы – Хуберт Хриплый, Умбер Уховертка, Ролло Ромовый Пунш и много кто еще.
Тем временем леди Изольда стояла на зубчатой стене и тосковала об отсутствующем Гвидо.
Любовь Изольды и Гвидо принадлежала к тому целомудренному, почти неземному типу, распространенному исключительно в Средние века.
Они никогда не встречались. Гвидо никогда не встречал Изольду, Изольда никогда не встречала Гвидо.
Они никогда не разговаривали, никогда не бывали вместе и ничего друг о друге не знали.
Несмотря на это, они любили друг друга чистой неземной любовью.
Их чувство зародилось внезапно, с той очаровательной таинственностью, которая составляет величайшее счастье любви.
Давным-давно Гвидо узрел имя Изольды, нацарапанное на заборе.
В тот же миг он сделался бледен, впал в экстаз и отправился в Иерусалим.
Тем временем Изольда, проходя по улице, увидела щит с гербом Гвидо, сушившийся на веревке.
Тотчас Изольда лишилась чувств и ни жива ни мертва упала на руки служанки.
С тех пор Изольда и Гвидо любили друг друга.
На рассвете Изольда выбегала из замка с именем Гвидо на устах. Она выкрикивала его деревьям и цветам, шептала птицам, которые успели привыкнуть к имени ее возлюбленного. Иногда Изольда скакала на лошади по берегу моря и выкрикивала имя набегающим волнам, а порой твердила его траве, поленьям и угольным кучам.
И хотя Изольда и Гвидо никогда не встречались, они с трепетом носили изображения друг друга. Под кольчугой Гвидо всегда хранилась резная миниатюра из слоновой кости. Он нашел ее у подножия утеса, на котором высился замок.
Откуда он узнал, что на миниатюре нарисована Изольда?
Сердце подсказало Гвидо ответ.
У любви зоркие глаза.
А как же Изольда? Она хранила под корсажем миниатюру с портретом Гвидо Гвоздя. Изольда купила ее у странствующего торговца, заплатив за миниатюру жемчужным ожерельем. Но как она узнала, что на портрете Гвидо, что это именно его, Гвидо, портрет? Миниатюру украшал герб. Тот самый. Во сне и наяву он был у нее перед глазами: в правой верхней четверти лев в естественном цвете на червленом поле, три четверти пса в противоестественном цвете на поле гречишном.
Если любовь Изольды горела чистым пламенем, то и любовь Гвидо пламенела не менее чистым огнем.
Как только любовь вошла в сердце Гвидо, он тут же воспылал страстным желанием совершить во имя Изольды небывалое безрассудство или другое великое деяние, которое сделало бы его достойным предмета любви.
Гвидо поклялся страшной клятвой, что не осквернит уста никакой пищей, кроме еды, никаким питьем, кроме вина, пока не исполнит задуманного.
Верный клятве, рыцарь, не медля, оправился в Иерусалим, чтобы сразить ради Изольды сарацина, что и исполнил, зарубив довольно крупного. Затем Гвидо поскакал к границам Паннонии, где во славу Изольды зарезал турка. Из Паннонии рыцарь перебрался в Шотландию, где во имя прекрасной дамы умертвил каледонца.
Каждый год и каждый месяц совершал Гвидо славные деяния ради Изольды, а Изольда ждала его возвращения.
Нельзя сказать, что у прекрасной девы не хватало воздыхателей, готовых исполнить любой ее каприз.
Каждый день в ее честь совершались подвиги и проявлялись чудеса храбрости. Чтобы завоевать благосклонность прекрасной девы, соискатели ее руки были готовы обречь себя на погибель. Так, от любви к ней Отто Олень утонул в море, Конрад Кокос бросился с верхушки самой высокой башни замка прямо в грязь, Хьюго Храбрый подвесил себя за пояс на орешнике и отказывался слезать, а Зигфрид Заполошный проглотил серную кислоту.
Однако Изольда пренебрегала знаками внимания.
Напрасно мачеха Клотильда Костлявая уговаривала ее не медлить с замужеством. Напрасно отец, маркграф Бадденсберг, заставлял выбрать жениха.
Сердце Изольды было непоколебимо верно Гвидо Гвоздю.
Время от времени влюбленные обменивались дарами. В знак нерушимой верности Гвидо прислал Изольде из Иерусалима палочку с зарубкой, из Паннонии передал дощечку, из Венеции приволок бревнышко в два фута длиной. Эти дары Изольда хранила как сокровища, а ночью прятала под подушку.
Долго скитался Гвидо по свету и наконец решил, что пришла пора увенчать свою любовь последним подвигом во славу Изольды.
Гвидо задумал вернуться в Гент, тайно взобраться на утес, на котором возвышался замок, и во имя Изольдиной любви убить ее отца, мачеху сбросить с башни, замок поджечь, а свою ненаглядную увезти куда глаза глядят.
Оставалось претворить славный замысел в жизнь. Вместе с пятьюдесятью сторонниками под предводительством Карло Кривошипа и Беовульфа Буравчика Гвидо двинулся на Гент. Под покровом ночи они достигли подножия утеса, встали на четвереньки и гуськом поползли по извилистой тропе, что спиралью вилась к главным воротам замка. К шести утра сторонники Гвидо одолели один виток, к семи – второй, а когда пирушка была в самом разгаре, оставили позади четвертый.
Возглавлял ползущих не кто иной, как Гвидо Гвоздь. Кольчугу рыцаря скрывал пестрый плащ, в руке он сжимал рог.
Гвидо собирался тайно проникнуть в замок через заднюю калитку, обманом выманить у маркграфа ключ от главных ворот и, затрубив в рог, поднять сторонников на штурм. Время поджимало, ибо в эту святочную ночь, устав от дочкиного упрямства, маркграф твердо вознамерился отдать руку Изольды Танкреду Тугому Кошелю.
Гости пировали в главном зале замка. Здоровяк маркграф, развалившись во главе стола, осушал кубки за здоровье Танкреда, сидевшего рядом в кольчуге и шлеме с плюмажем.
Маркграф от души веселился проделкам нового шута. Сенешаль впустил шута в замок через заднюю калитку. От свежих шуток, которые хозяин замка слышал впервые, бока его ходили ходуном.
– Разрази меня гром! – ревел маркграф, сотрясаясь от хохота. – Давненько я так не смеялся! Так, говоришь, возница велел пилигриму убираться из повозки восвояси в глухую ночь? Святой Панкратий, что за история! И где только этот малый ее выкопал? Ну-ка расскажи еще раз, чтобы я хорошенько запомнил!
И в приступе безудержного веселья барон откинулся назад.
Когда хозяин замка снова пригнулся к столу, Гвидо – ибо под маской шута скрывался не кто иной, как славный рыцарь Гвидо Гвоздь, – выступил вперед и ловким движением сорвал с пояса барона ключ от главных ворот.
Затем, откинув плащ и стащив с головы шутовской колпак, Гвидо выпрямился во весь рост, сияя кольчугой. В одной руке он сжимал двуглавую булаву, другой – верный рог.
Гости вскочили с мест, хватаясь за кинжалы.
– Гвидо! Гвидо Гвоздь! – слышались возгласы.
– Все назад! – вскричал Гвидо. – Я вас пленил!
Затем, набрав в грудь воздуху, он поднес рог к губам и дунул что было мочи.
Дунул снова, с той же удалью.
Рог не трубил.
– Хватайте его! – крикнул барон.
– Остановитесь! – вскричал Гвидо. – А как же законы рыцарства? Я пришел за леди Изольдой, которую вы просватали за Танкреда. Я вызываю Танкреда на честный поединок.
Речь Гвидо встретила шумное одобрение, а битва, что последовала за ней, была поистине ужасна.
Сначала Гвидо обеими руками поднял булаву, со страшной силой обрушил ее на шлем Танкреда и остался недвижим в ожидании ответного удара. Тогда Танкред взмахнул булавой, опустил ее на голову Гвидо и обернулся к сопернику спиной, ибо теперь была очередь Гвидо. Размахнувшись, Гвидо заехал Танкреду булавой аккурат пониже спины. Танкред нанес Гвидо ответный удар. Затем Танкред опустился на четвереньки – и Гвидо огрел его булавой.
То был поединок ловкости и умения, и какое-то время никто не решался предугадать его исход. Но вот доспехи Танкреда начали гнуться, удары слабеть, и он плашмя рухнул на пол. Гвидо развил преимущество и так отбил бока Танкреду, что тот стал плоским, как банка сардин. Поставив ногу на грудь поверженному сопернику, Гвидо опустил забрало и огляделся.
В тот же миг раздался душераздирающий вопль.
Это Изольда, привлеченная шумом битвы, ворвалась в зал.
Всего миг влюбленные пожирали друг друга глазами, затем их лица мучительно исказились и они без чувств рухнули навзничь.
О роковая ошибка! Гвидо оказался не тем Гвидо, а Изольда не той Изольдой! На миниатюрах были другие лица!
Сердца влюбленных переполняло раскаяние.
Изольда думала о несчастном Танкреде, расплющенном, как карточный валет, и теперь непригодном к использованию; о Конраде Кокосе, захлебнувшемся в луже; о корчащемся в муках Зигфриде Заполошном.
Гвидо думал о зарубленных сарацинах и зарезанных турках.
Так, значит, все было зря!
Итогом их любви стало разочарование. Каждый был не тем, кем его воображал другой! Такова участь любви в нашем мире, и в этом аллегорический смысл сей грустной средневековой истории.
Сердца влюбленных не выдержали и разорвались в тот же миг. Изольда и Гвидо разом испустили дух.
А тем временем Карло Кривошип, Беовульф Буравчик и сорок их сподвижников, отдуваясь, ползли на четвереньках с горы, только пятки сверкали.