Навстречу девочка мне шла.

Лет восемь было ей,

Ее головку облегла

Струя густых кудрей…[15]

Мистер Вордсворт и деревенская девочка

Вот как все было на самом деле.

Престарелый литератор бродил по унылым холмам своего родного Кумберленда с поникшей головой и печальным выражением на лице.

Дела у старика шли неважно.

Он шел на север, и в южном кармане его штанов лежали несколько мелких монеток и чек на минеральную воду «Сент-Леон». Его чаша скорби была полна до краев.

Вдали показалась маленькая девочка… По виду это была девочка, но глубокие морщины на ее лице говорили о преждевременном старении.

Поэт заметил, догнал и схватил малышку. Он обратил внимание, что дышала она легко и жизнь в ней струилась как ручей; скорее всего, ее знакомство со смертью носило весьма поверхностный характер.

– Я должен немного посидеть и погрустить над бедной крошкой, – пробормотал поэт. Поэтому тростью сбил девочку с ног и, усевшись сверху, загрустил.

Долго он сидел так в глубоком раздумье.

– На сердце у него тяжело, – вздохнуло дитя.

Наконец поэт вытащил записную книжку и карандаш и приготовился делать записи на коленке.

– Итак, мой маленький дружок, – сказал он, обращаясь к чудесному созданию. – Меня заинтересовали твои морщины. Всех сколько вас? И братьев и сестер?

– Всего нас семь, – сказала девочка печально и добавила: – Я знаю, вы сейчас будете расспрашивать меня о моем несчастном семействе. Вы – мистер Вордсворт, который собирает статистику смертности для «Энциклопедии селянина».

– А тебе восемь лет? – продолжал бард.

– Думаю, да, – ответила она. – Уже который год как мне все восемь и восемь.

– И что ты можешь знать о смерти? – жизнерадостно поинтересовался поэт.

– Ничего, конечно, – ответил ребенок.

– Тогда, – подвел итог добродетельный Вильям, – перейдем к делу. Назови своих братьев и сестер.

– Дайте подумать, – протянула крошка. – Кажется, Руб и Айк, еще двоих я не помню, а еще Джон и Джейн.

– Джон и Джейн не считаются, – с упреком перебил ее бард. – Они умерли, поэтому семь не получается.

– Я их не считала, но, наверное, ошиблась, когда прибавляла, – сказала девочка. – Не могли бы вы убрать свою галошу с моей шеи?

– Пардон, – извинился старец. – Нервный тик. Приходится отбивать ритм ногой, чтобы не сбиться. Однако продолжим. Кто умер первым?

– Первой умерла малютка Джейн, – ответила девочка.

– Она очень мучилась, я полагаю?

– И день и ночь томилася, больна.

– От чего же она умерла?

– От бессонницы, – ответило дитя. – Веселые проводы двух наших старших братьев в Конвей и постоянные игры на свежем воздухе, которым предавались мы с Джоном, подорвали ее и без того слабое здоровье.

– Это ты очень удачно выразилась, – отметил поэт. – А теперь перейдем к вопросу о твоем несчастном брате и как на нем сказалось то, что снег засыпал все пути и заблестел каток.

– Джон тоже должен был уйти, – ответила она. – Мы так и не поняли, что же стало причиной его смерти. Боюсь, что ослепительное сияние свежего снега так подействовало на его возбужденный мозг, что он попытался воспроизвести те фокусы, которые я проделывала на льду. И прошу вас, сэр, – продолжила она, – не пишите плохо о бедной Джейн. Лучше валите все на Джона, мы всегда не обращали на него никакого внимания.

– Отлично, – отозвался бард. – У меня остался всего один, но очень деликатный вопрос. Ты берешь с собой свою мисочку?

– Да, беру, – честно призналась девочка. —

Я уже не помню, что я с ней делаю, но уверена, что мне это нравится.

– Это несущественно, – сказал Вордсворт. – Можно написать, что после еды ты берешь мисочку с собой, чтобы помыть или почистить. Если я скажу, что ты берешь мисочку регулярно, но не слишком, публика будет удовлетворена. А теперь, – сказал он, поднимаясь на ноги, – я тебя больше не задерживаю. Вот тебе шесть пенсов… Или нет, – торопливо добавил он, – вот тебе чек на минеральную воду «Сент-Леон». Ты сообщила мне очень ценные сведения, и я обязательно пущу их в дело, не будь я Вордсворт.

С этими словами престарелый поэт учтиво поклонился и заковылял прочь, по направлению к пабу «Герб герцога Кумберлендского», опустив очи долу, в поисках малого цветочка в поле.

Как Теннисон убил Королеву мая

Мама, рано, очень рано, завтра дочку разбуди[16].

Часть I

При первых признаках болезни обеспокоенные родители Королевы мая телеграфировали Теннисону: «У нашей дочери возникла навязчивая идея раннего подъема. Срочно приезжайте, чтобы написать про нее стихи».

Альфред, всегда быстро реагировавший на подобные заказы, приехал вечерним поездом. Старый фермер тепло приветствовал поэта и тут же приступил к рассказу о своей несчастной дочери.

– В мае это у нее обостряется, – сказал он. – Молодежь устраивает какой-то конкурс, и она с тех пор прямо не в себе. Может, вы что-нибудь придумаете.

С этими словами он открыл дверь комнаты.

Девушка лежала в горячечном забытьи. Рядом с кроватью стоял будильник, установленный на половину четвертого. К часам крепился хитрый механизм, состоящий из кирпича, привязанного веревкой к большому пальцу ноги.

При виде посетителя она приподнялась на кровати.

– Ух! – воскликнула она. – Королевой мая, мама, завтра выберут меня! Ура!

Потом, разглядев Теннисона в дверном проеме, она сказала:

– Если это посетитель, пусть разбудит меня завтра рано.

От сотрясения кирпич упал. В последовавшей суматохе Альфред тактично удалился в гостиную.

– При таком раскладе, – довольно посмеиваясь, пробормотал он, – ждать придется недолго. В таком состоянии она не протянет и месяца.

Часть II

Прошло полгода.

Наступила зима.

А девушка была по-прежнему жива. Ее организм оказался на редкость крепким.

Она вставала все раньше и раньше. Теперь она вставала накануне вечером.

Временами девица казалась совершенно нормальной и жалостно рассказывала о своей ранней могиле, о том, как на нее будут падать первые лучики света, а потом туда будет приходить ее мать. Но иногда болезнь овладевала ею, и в один из таких моментов девица отвязала кирпич и зашвырнула им в Теннисона. Однажды, в приступе безумия, она отдала своей сестре Эффи половину своей доли в садовом инструменте и коробку французских кружев.

Поэт упорно не уезжал, хоть и проклинал девчонку всякий раз, когда в тусклом утреннем свете разбивал лед в тазике с водой. Однако, разбив лед, он уж не мог уехать и оставался.

В целом деревенская жизнь была хоть и трудной, но не лишенной своих специфических радостей. Длинными зимними вечерами все собирались вокруг камина и Теннисон читал простому грубому фермеру свои «Королевские идиллии». Чтобы не показать своей грубости и не заснуть, старик сидел на луженом гвозде. Поэт и фермер выяснили, что у них очень много общего, особенно у фермера. Они уже звали друг друга по именам: Альфред и Езекия.

Часть III

Время шло, и снова наступила весна.

Девица по-прежнему водила поэта за нос.

– Я собиралась умереть, – не раз говорила она с хитрой улыбкой, – но я еще жива, Альфред, жива покуда я.

Надежды Теннисона таяли как дым.

Измученные ранним подъемом, родители пригласили на постой вышедшего на пенсию проводника пульмановского вагона, и, поскольку он оказался негром, его присутствие добавило цвета в их унылую жизнь.

Поэт также договорился с соседом-священником, чтобы за пятьдесят центов в день тот читал девушке сто лучших книг и делал пояснения. Королева мая терпела старика и даже взяла себе привычку играть с его длинными седыми волосами, но жаловалась, что он скучный.

Когда все средства были исчерпаны, поэт решился на крайние меры.

Он выбрал вечер, когда фермер с женой пошли в гости к соседям.

Когда наступила ночь, Теннисон и его сообщники вошли в комнату девушки.

Она отчаянно защищалась с помощью кирпича, однако силы были неравны.

Негр уселся ей на грудь, в то время как священник торопливо бубнил какие-то стишки про то, как утешительно встать пораньше в свой последний день.

Когда он закончил, поэт воткнул свое перо девице прямо в глаз.

– Подъем! – ликующе прокричал негр-проводник.

Старик Лонгфелло на борту шхуны «Геспер»

В кают-компании «Геспера» было три человека: старый мистер Лонгфелло, шкипер и его маленькая дочка.

Шкипер был очень привязан к ребенку за белоснежную красу ее кожи и глаза, блиставшие небесной лазурью. На берегу она с успехом и не без выгоды для себя выступала в цирке в роли альбиноски.

На этот раз, однако, отец взял ее с собой за компанию. Девочка развлекала его и всю команду. Она все время затевала разные игры: «свои соседи», фанты, шарады-пантомимы, зашифровывала стихи из Священного Писания и придумывала ребусы с географическими названиями.

Мистер Лонгфелло отправился в путешествие, чтобы подлечить расстроенные нервы. Шкипер невзлюбил Генри с первого взгляда. Поэт оказался человеком нервным и суетливым и вел себя крайне бестолково. В дополнение ко всему он постоянно жаловался, что на море его гений не может достигнуть нужной широты, что не имело под собой никакого твердого основания.

В тот вечер, когда начался шторм, между шкипером и мистером Лонгфелло за ужином случилось небольшое столкновение. Они столкнулись лбами, пытаясь завладеть стоявшим между ними маленьким графинчиком. В результате шкипер, чей лоб оказался крепче, опустошил этот сосуд и пришел в беспечное и задиристое расположение духа.

– Должен признаться, – сказал старый Генри, – у меня нехорошие предчувствия относительно погоды. На палубе разговаривал об этом с одним пожилым джентльменом, который, как он утверждает, бывал в руках океана. С его слов выходит, что вы должны держать ближний порт.

– Пустяки, – икнул шкипер, глядя на бутылку, и добавил с жестокой улыбкой, что какой бы шквал ни бросило ему небо, он выдержит все безопасно.

Выпив последний стакан грога, шкипер поднялся с места, прочел молитву и проковылял на палубу.

А в это время ветер становился все холоднее и громче.

Волны пенились, как на дрожжах. Это был дрожжевой ветер.

Вечер клонился к ночи.

Старый Генри мерил каюту шаркающими шагами, изнывая от тоски.

Дочка шкипера тихо сидела за столом, выбирая стихи из Библии, чтобы развлечь судового боцмана, у которого болели зубы.

Примерно в десять часов Лонгфелло лег спать, попросив девочку, чтобы она осталась в каюте.

С полчаса все было тихо, если не считать рева штормового ветра.

Затем девочка услышала, как пожилой джентльмен вскочил с койки.

– Я слышу церковный трезвон! – задыхаясь, проговорил он.

Через минуту он вышел из каюты в пробковом жилете и брюках поверх пижамы.

– Детка, – сказал он, – беги к отцу и спроси, кто звонил в колокол.

Послушная девочка скоро вернулась.

– Не волнуйтесь, мистер Лонгфелло, – сказала она. – Папа говорит, что вам послышалось.

Старик опустился в кресло и обхватил голову руками.

– Послушай! – воскликнул он некоторое время спустя. – Я слышу там пушечный гром и вижу сверкающий свет. Пожалуйста, скажи мне, что все это означает.

Девочка снова вернулась.

– Матросы разгадывают ребус, и периодически их осеняет.

А буря тем временем все усиливалась.

Шкипер приказал задраить люки.

Промаявшись еще немного, Лонгфелло высунул голову из иллюминатора и закричал:

– Ты там и в ус не дуешь, а скалы коварны, как бешеный бык, борты корабля прободают.

Безжалостный шкипер швырнул в него бревном. Сучок ударился в перекладину, и оно пролетело мимо.

От страха поэт уже не мог оставаться внизу. Он открыл люк, выбрался на палубу и ползком двинулся к рулевой рубке.

Шкипер весь коченел, привязан к рулю, и лицо его было обращено к небесам. Он слегка кивнул поэту. Луч фонаря, потухая, блестел в его неподвижно застывших очах. Шкипер был пьян в стельку.

Вся команда исчезла. Она скользнула в море вслед за ракетой, выпущенной шкипером, и пропала.

В следующую секунду произошло столкновение.

Что-то ударилось обо что-то. Все с грохотом вниз полетело, потом корабль затрещал и задребезжал, как стекло, и в мгновение ока все было кончено.

Когда судно начало тонуть, Лонгфелло лишился чувств. Открыв глаза, поэт обнаружил, что лежит в своей постели, а над ним склоняется редактор городской газеты.

– У вас получилась прекрасная поэма, мистер Лонгфелло, – проговорил редактор, выпрямляясь. – Я с удовольствием вручаю вам за нее чек на доллар с четвертью.

– Ваша доброта не знает границ, – слабо пробормотал Генри.