Глядя на этих двух джентльменов, каждый легко распознал бы в них успешных предпринимателей: их откормленные физиономии лоснились от жира, толстые, как сосиски, пальцы были унизаны массивными перстнями, а огромные, в три обхвата, животы вываливались из просторных жилетов. Они сидели друг напротив друга за столиком в первоклассном ресторане и беседовали в ожидании официанта, собираясь сделать заказ. Разговор зашел о далеких днях молодости и о том, с чего они начинали, впервые оказавшись в Нью-Йорке.

– Знаете, Джонс, – говорил один, – я никогда не забуду первые годы в этом городе. Ей-богу, я вкалывал как проклятый. Известно ли вам, сэр, что, когда я впервые здесь оказался, весь мой капитал равнялся пятнадцати центам, у меня не было никакой одежды, кроме той, что на мне, а спать мне приходилось – вы не поверите, но это чистая правда – в пустой бочке из-под дегтя. Нет, сэр, – продолжал он, откидываясь назад и закрывая глаза с выражением человека, многое на своем веку испытавшего, – нет, сэр, вам, привыкшему к роскоши, не понять, что значит ночевать в пустом бочонке и всякое тому подобное.

– Мой милый Робинсон, – живо возразил ему второй, – вы жестоко ошибаетесь, если думаете, будто мне не довелось испытать подобных лишений. Когда я впервые пришел в этот город, у меня не было ни цента, ни единого цента, а что касается жилья, то я много месяцев спал в старом ящике из-под рояля в переулке за фабрикой. Так что лиха я хлебнул в своей жизни предостаточно. Возьмите человека, привыкшего к крепкому теплому бочонку, и заставьте его пару раз переночевать в ящике из-под рояля, тогда увидите…

– Знаете, дружище, – перебил его Робинсон с некоторым раздражением, – вы просто не представляете себе, что такое бочонок. Холодными зимними ночами, когда вы закрывались в своем ящике и лежали там с комфортом, я всю ночь дрожал от холода на сквозняке, потому что ветер поддувал в отверстие для слива.

– На сквозняке! – фыркнул его собеседник с презрительной улыбкой. – На сквозняке! Да что вы понимаете в сквозняках! В моем ящике была оторвана доска как раз с северной стороны. Вечерами, когда я сидел там и занимался, в ящик задувало снега на фут. И все равно, – продолжил он уже спокойнее, – хоть вы, я знаю, не поверите, но дни, проведенные в ящике, были самыми счастливыми в моей жизни. Доброе старое время! Светлые, невинные дни! Когда я просыпался по утрам, мне хотелось петь от радости. Вы бы, конечно, такой жизни не выдержали…

– Кто не выдержал бы? – вскричал Робинсон сердито. – Я бы не выдержал? Бог мой, да я просто создан для такой жизни. Хотел бы я хоть недолго снова так пожить. И насчет невинности… Уверен, у вас не было и десятой доли моей невинности. Да что там! И пятнадцатой! И тридцатой! Вот это была жизнь! Вы не поверите, скажете, что это наглая ложь, но иногда по вечерам у меня в бочонке собирались двое или трое приятелей, чтобы перекинуться в картишки, и мы сидели до полуночи при свете огарка.

– Двое или трое! – хмыкнул Джонс. – Дорогой мой! Случалось, что на ужин ко мне в ящик приходили пять-шесть друзей, а потом мы играли в карты, шарады и прочие такие игры. А какая была еда! Богом клянусь, Робинсон, вы тут портите себе пищеварение изысканными кушаньями и даже не подозреваете, какое удовольствие можно получить от нескольких картофельных очисток и корки пирога…

– Не надо мне рассказывать про грубую пищу! – прервал его другой. – Я уж побольше вашего в этом разбираюсь. Сколько раз я завтракал холодной овсянкой, которую хозяева уже собирались выкинуть с заднего крыльца, или выпрашивал немного отрубей, которые предназначались свиньям. Я больше скажу, я съел больше помоев…

– Помои! – воскликнул Робинсон, стукнув кулаком по столу. – Помои нравятся мне даже больше, чем…

Он внезапно остановился, поскольку у стола появился официант с вопросом:

– Что желаете на обед, джентльмены?

– Обед! – сказал Джонс после минутного молчания. – Обед! Да все, что угодно, хоть вообще ничего… Мне все равно что есть. Принесите немного холодной овсянки, если у вас есть, и ломоть солонины. Несите что хотите, мне все равно.

Официант с невозмутимым лицом повернулся к Робинсону.

– Мне тоже холодной овсянки, – сказал тот, с вызовом взглянув на Джонса. – Вчерашней, если можно, несколько картофельных очистков и стакан снятого молока.

Последовала пауза. Джонс откинулся в кресле и сурово посмотрел на Робинсона. Какое-то время мужчины сердито смотрели друг на друга. Потом Робинсон повернулся в кресле и сделал знак официанту, который уже направлялся на кухню, шевеля губами, чтобы запомнить заказ.

– Официант, минуточку! – сказал он, нахмурившись. – Я немного изменю заказ. Вместо холодной овсянки принесите мне жареную куропатку. А к ней пару устриц в скорлупе, какой-нибудь суп (из телячьей головы, консоме, в общем, любой, какой у вас есть), а еще жареного палтуса, немного стилтонского сыра, винограда или грецких орехов.

Официант повернулся к Джонсу.

– Мне, пожалуй, все то же самое, – сказал он просто и добавил: – Да, и захватите еще бутылку шампанского.

И с тех пор при встречах Джонса и Робинсона о бочонке из-под дегтя и ящике из-под рояля вспоминают так же редко, как об обещании построить приют для слепых после победы на выборах.