Изучение предмета, именуемого коллективной психологией, позволяет улавливать дух времени. Исследование мыслительных тенденций и привычек, свойственных нам не как отдельным индивидуумам, а как членам общества и представителям народа, дает обширный материал для обобщений, который тем не менее используется крайне редко. Поэтому каждый желающий может не без пользы для себя проследить связь между уровнем развития поэтических способностей и интеллектуальными достижениями современности.

Одна из самых заметных черт в психологической эволюции нашего времени – быстрое исчезновение поэзии. Способность, или, выражаясь точнее, привычка писать стихи, отходит в прошлое. Поэты обречены на вымирание.

Искушенный читатель догадывается, что не так-то просто определить само понятие поэзии, но мы не станем сейчас затевать терминологический спор. Просто будем считать, что поэзия – это искусство излагать банальные мысли, замаскировав их красивыми словами, которые могут как рифмоваться, так и не рифмоваться между собой.

Поэты, необходимо заметить, появились одновременно с цивилизацией. В Древней Греции они выбивали ямбические ритмы подметками сандалий, да и на улицах Древнего Рима не в диковинку был поэт, жонглирующий длинными и короткими слогами, чтобы составить гекзаметр. Сегодня того же можно добиться с помощью электричества, но римляне этого не знали.

Впрочем, сейчас я не намерен обсуждать поэтов прошлого, непросвещенного времени. Наша задача сравнить наш век с периодом, непосредственно ему предшествовавшим. Сопоставив наших современников и их дедов, живших в раннюю Викторианскую эпоху, мы увидим, какие разительные перемены произошли в общественном сознании.

В те дни поэзия ценилась высоко и повсеместно. Родители читали стихи детям. Дети декламировали стихи родителям. И лишь последний болван не пытался, по крайней мере в свободную минуту, излить непринужденный поток рифм с кончика своего пера.

Если бы кто-нибудь попробовал собрать статистические данные об огромном количестве выходившей в то время поэзии, ему не поверили бы. Журналы и альманахи были набиты поэзией. Редакторы ее открыто поощряли. Даже газет не миновало это поветрие. Любовь дышала в самодельных стансах. Патриотизм витийствовал в избирательных кампаниях и цитировал звучные гекзаметры перед восхищенными законодателями. Даже печальная смерть приветствовала вечный сон изящными элегиями.

В то время в умах просвещенных людей царило устойчивое заблуждение, будто каждый, кто не лишен определенных способностей, должен время от времени выражать свои чувства в стихах. По любому поводу, будь то восхищение или блаженство, печаль, тревога или самодовольство, было принято обращаться к поэзии. Появились стихи, посвященные унынию, задумчивости, насморку и несварению.

Любое движение души полагалось воспевать в стихах. Стиль и манера очередных виршей зависели от того, что их вдохновило. Так, джентльмен, пообедавший слишком обильно, мог выразить себя в коротком четверостишии, зарифмовав «живот» и «невпроворот». Утреннее несварение рождало затянутую элегию, в которой переплетались «пиво» и «тоскливо», «душа» и «не дыша». Политик, благодарный родной стране за высокую оценку своих заслуг, слагал ей приветственный гимн: «О, Альбион, встаешь из моря ты…», внушающий уважение если не красотой, то вложенными усилиями.

И все же это была лишь странная причуда, абсолютно надуманное обязательство, взятое на себя сентиментальным обществом. Честно говоря, поэзия давалась ранним викторианцам ничуть не легче, чем вам или мне. Влюбленный тщетно часами перебирал струны упрямой лиры – рифма не шла к нему; политик долго и упорно ковал свои тяжкие гекзаметры, прежде чем «Альбион» отливался в нужную форму; записной выпивоха трезвел от отчаяния, ломая голову над застольным куплетом, который должен вылетать легко и свободно, как Афродита из пены шампанского.

Передо мной лежит жалкое тому подтверждение. Это тетрадь, которую некий живший в то время джентльмен использовал для записей. На первой странице я читаю: «Ах, Лидия, когда бы лютни звон…» Эта фраза зачеркнута, под ней написано: «Ах, Лидия, вот если б лютни звон…» Снова зачеркнуто. «Ах, Лидия, куда бы лютни звон…» И это тоже густо зачеркнуто и переправлено на: «Ах, Лидия, зачем же лютни звон…» Когда наконец в «Джентльменз магазин» за 1845 год эта строка появилась в своей окончательной форме: «Ах, Синтия, когда б мое перо…», стало понятно, какой ужасной судьбы это перо так упорно пыталось избежать.

Нет ни малейшего сомнения в том, как пагубно сказывалось на личной и общественной нравственности сознательное потворство душевной чувствительности. Во многих случаях мы можем наблюдать признаки начинающегося прогрессивного паралича. Переизбыток эмоций часто принимал патологический характер. При виде маргаритки, или сухого листка, или снятого дерна поэт лишался душевного равновесия. Он плакал над цветами. Хохотал при виде нарциссов. День его ослеплял. Ночь его пугала.

Под влиянием преувеличенной чувствительности, сочетавшейся с прискорбным невежеством в области естествознания, поэт видел в самых обычных вещах, будь то полет водоплавающих птиц или песня жаворонка, нечто почти сверхъестественное, и при этом жаловался, что слышит пение, но не видит его, – явление, хорошо знакомое любому натуралисту и не требующее никаких дополнительных пояснений.

В подобном помрачении рассудка поэты приходили к самым невероятным умозаключениям. Один поэт утверждал, что сияние зари (природный феномен, легко объясняющийся суточным вращением Земли) служит для него доказательством бессмертия души. Он даже пошел дальше, заявляя, будто в ранние годы своей жизни одевался в облака. Такого просто не может быть.

Повышенная впечатлительность часто осложняется психическими расстройствами, связанными с вопросами материального свойства. «Не дарите мне злато и шелк, – обращался к публике один из поэтов того периода. – Драгоценных каменьев не надо». Здесь явно присутствуют четкие признаки навязчивой идеи: поэт убежден, что ему хотят вручить значительную сумму, собранную по подписке. Необходимо отметить, что искреннее нежелание принимать в дар золото – одна из характерных особенностей поэтического темперамента. Отвращение к золоту, даже в незначительных количествах, обычно сопровождается мечтами о глотке воды и ночном отдыхе.

И как же приятно перейти от избыточной сентиментальности к практичной и точной манере наших дней! Сегодня мы научились говорить не менее ярко, но при этом гораздо проще. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я попробую привести здесь сходные по смыслу высказывания поэта тех лет и современного прозаика. Вот, например, отрывок из знакомой читателям «Элегии на сельском кладбище» Томаса Грея:

Точно такую же мысль, хотя и в более современной формулировке, можно найти в «Физиологии» Томаса Генри Гексли.

«Ответ на вопрос, можно ли после наступления смерти заставить с помощью искусственной стимуляции или кислорода желудочки сердца снова сокращаться, нужно считать отрицательным».

Насколько это проще и лучше, чем напыщенное многословие Грея. Гексли удалось ухватить основную мысль поэта и выразить ее с достоинством и аккуратностью точной науки.

Не могу не привести здесь еще один пример, пусть даже кто-то из читателей сочтет это излишним повтором. Вот строфа из стихотворения Роберта Бернса «Сельский субботний вечер в Шотландии». В нем описывается возвращение сельского труженика в отчий дом:

В разделе полицейских новостей газеты «Дамфриз кроникл» я наткнулся на очень похожую сцену, только изложенную в более подходящих случаю выражениях: «Подозреваемый вернулся домой в обычный час и после сытного обеда уселся на дубовой скамье с очевидным намерением приступить к чтению Библии. Этим он и занимался, когда его арестовали». За исключением того, что Бернс нигде прямо не упоминает арест, о котором, впрочем, ясно свидетельствует общий настрой поэмы, оба отчета абсолютно идентичны.

Я вынужден оговориться, чтобы не быть неправильно понятым. Хотя, по моему глубокому убеждению, поэты вскорости вымрут, я вовсе не намерен способствовать ускорению этого процесса. Сейчас не время вводить уголовное преследование за рифмоплетство. Даже в самых вопиющих случаях, когда поэзия явно дезинформирует относительно растений, животных или природных явлений, я бы не стал предпринимать никаких скоропалительных действий. Попытки повлиять на естественный ход эволюции человеческой мысли заведомо обречены.