Но Гёте забывал и об интересах Германии, и уж подавно об интересах России, когда речь шла о генерале Бонапарте. Он был поклонником диктатора и полководца – подобно Бетховену. «Наполеон велик в особенности тем, что он при всяких обстоятельствах оставался самим собою: перед сражением, во время сражения, после победы, после поражения – он всегда крепко стоял на ногах и знал ясно и твердо, что надо делать», – писал Гёте. Но в 1806 году, когда французы заняли Веймар, победители попытались разграбить его усадьбу. Правда, они не справились с кулаками давней возлюбленной Гёте – шляпницы Кристианы Вульпиус. В благодарность за мужество поэт после 30 лет совместной жизни предложил ей пожениться. На обручальном кольце выгравировали дату того дня, когда она спасла их дом от мародеров.

Этот случай не бросил тень на благосклонное отношение Гёте к Наполеону. Но повстречались два гения всего лишь раз, да и то мимоходом, в 1808 году, в Эрфурте. Наполеон смутился, что Гёте застал его за поеданием жареного мяса. Более того, злые языки утверждают, что он не сразу понял, кто пришел к нему в гости – Гёте или Шиллер. Полководец бойко рассуждал о художествах, Гёте в основном почтительно безмолвствовал, следуя собственной максиме: «Если бы вы знали, как редко нас понимают правильно, вы бы чаще молчали». Он общался с Наполеоном в стиле Дельфийского оракула: давал лаконичные и двусмысленные оценки, чтобы в любом случае оказаться правым. Их обоих при жизни признали гениями, превратившими XVIII век в XIX. Гёте нравилось, что Бонапарт достиг власти не по наследству, а захватил ее. К тому же поэт мечтал о единой Европе, с общей великой литературой, и ему представлялось, что великий корсиканец создаст нечто вроде Соединенных Штатов Старого Света. Гёте говаривал: «Разделяй и властвуй – хороший принцип, но объединяй и властвуй – еще лучше». Он гордился, что Наполеон во многих походах возил с собой «Страдания молодого Вертера». Великий немец претендовал на роль властителя дум великого завоевателя. Вряд ли обоснованно: Бонапарт не меньше внимания уделял «Илиаде» и «Песням Оссиана», а по «Вертеру», скорее всего, только учился чувственности для разговоров с дамами, как и все просвещенные мужчины его поколения.