При этом граф чурался крайностей и все чаще защищал привилегии монарха. «Да, я за королевское вето. Нет ничего страшнее, чем владычество шести сотен человек, которые завтра объявят себя несменяемыми, послезавтра – наследственными, а потом присвоят себе неограниченную власть», – говорил Мирабо, понимая, что ускорение революционных процессов вряд ли пойдет на пользу Франции.

В ряду радикальных революционеров он уже выглядел консерватором. Да и по возрасту был старше других: ко времени взятия Бастилии Мирабо уже исполнилось 40 лет, а выглядел он еще старше. Главной интригой тогдашней Франции считалось предательство короля и его двора, а особенно – королевы Марии-Антуанетты. Они тайно пытались удержать власть и усмирить страну с помощью швейцарских и прусских штыков. В народе к таким маневрам относились жестко: получив доказательства таких переговоров, революционные массы немедленно и без церемоний расправились бы с королевскими вельможами. Но некоторые революционеры, испугавшись народной стихии, пошли на секретный сговор с королевской четой. Самым ярким из таких «двурушников» стал Мирабо. Он предлагал королю новую программу действий: удалиться из Парижа в Руан, собрать там новый конвент и создавать настоящую конституционную монархию, укротив радикалов. Мария-Антуанетта долго не хотела сотрудничать с Мирабо, считая его порочным и опасным человеком. Но другого мыслителя у трона не было… Король обязался выплатить (разумеется, тайно) колоссальные долги Мирабо и даровать ему ежемесячно по 6000 ливров за труды. Золота у монарха еще хватало с избытком. Об этом контракте знали только самые доверенные лица Людовика XVI.