Я старательно вчитываюсь в ее личное дело, но слова сливаются в одно. Я слишком рассеян, все мысли поглощены девушкой, сидящей по другую сторону моего стола. Остальных учеников я отправил по домам, и теперь остались только мы с Айвори и это неуместное влечение.

Ее длинные тонкие пальцы сцеплены вместе на коленях, спина прямая, а темные волосы подчеркивают изящную шею. На губах застыла улыбка, которая кажется естественной для нее, но она не такая широкая, как раньше. Неуверенная. Так улыбаются маленькие девочки, когда они напуганы.

Швыряю папку на стол и наклоняюсь вперед, разрушая невидимый барьер ее напряжения.

– Чем вы так обеспокоены?

Я знаю ответ, но хочу услышать, как он прозвучит из ее уст.

– Ничем. – Она проводит пальцем по носу, и этот маленький жест выдает ее с потрохами.

Она лжет.

Я ударяю кулаком по столу с такой силой, что она испуганно ахает.

– Это был последний раз, когда вы мне лгали. – Если понадобится, я поркой выбью из нее проклятую правду. – Скажите, что вам ясно.

На ее горле вздувается и трепещет жилка.

– Да, мне ясно.

– Хорошо. – Мой взгляд опускается на вырез ее рубашки, глубокую линию декольте и английскую булавку, которая ненадежно удерживает все это вместе. Поспешно отвожу взгляд, сосредотачиваясь на ее лице. – А теперь ответьте на вопрос.

Айвори вытирает ладони о бедра и смотрит мне в глаза.

– Вы, мистер Марсо. Вы меня беспокоите.

Уже лучше. Я хочу, чтобы она честно открылась мне, слово за словом, вдох за судорожным вдохом.

– Объясните, что вы имеете в виду.

Она кивает сама себе, будто собирается с духом.

– Вы умный, строгий, как и другие учителя, но у вас подход и нрав как у неотесанного чле… – Она резко замолкает.

– В моем классе нецензурная лексика допустима, мисс Вестбрук. – Я прищуриваюсь. – До тех пор, пока она используется в конструктивной манере.

Она отвечает мне тем же взглядом.

– Я хотела сказать «членоголовый», но не уверена, что это конструктивно.

По крайней мере, она думает о члене.

– Приведите пример моего сомнительного поведения, и я решу, насколько оно конструктивно.

У нее челюсть отвисает от изумления, будто мой ответ ее поразил.

– Ну, например, когда мы были в коридоре? Когда я поделилась с вами подробностями о своем финансовом положении, а вы… вы улыбались?

Черт, она заметила?

Я не могу сказать ей, что улыбнулся, потому что ее уязвимость безумно меня возбудила, превратив мой член в каменный стояк. Но я могу ответить ей искренностью.

– Вы правы. Я ошибся и прошу прощения. – Беру со стола папку и пролистываю распечатки. – Давайте обсудим ваши обстоятельства.

Бегло просматриваю страницу с биографией и убеждаюсь, что она живет в Тримейе. Пропускаю информацию о выдающихся результатах теста на проверку академических способностей и высочайшем среднем балле и перехожу к фактам, которые меня больше всего интересуют.

Дата рождения?

Будущей весной ей исполнится девятнадцать.

Родители?

Уильям Вестбрук. Скончался.

Лиза Вестбрук. Безработная.

Это объясняет нехватку средств, но не то, как она платит за обучение в частной школе. Погодите-ка…

Я возвращаюсь к имени ее отца.

– Уильям Вестбрук?

Она закрывает глаза, а я снова смотрю на страницу, пытаясь сопоставить данные. Вестбрук, покойный, из Тримейя, дочь играет на пианино…

Господи, не могу поверить, что не догадался раньше.

– Ты дочь Вилли Вестбрука?

Она резко распахивает глаза, яркие и полные надежды, как и ее улыбка.

– Вы о нем слышали?

– Солнышко, я вырос в Новом Орлеане. Все в округе слышали о пиано-баре «У Вилли».

Ее взгляд становится отстраненным, а улыбка смягчается.

– Говорят, что это классное место. Пользуется большой популярностью у туристов.

Она говорит об этом месте так, будто никогда там не бывала, что противоречит созданному мной мысленному образу о том, как она сидит за знаменитым пианино Вилли, когда бар закрыт, и мечтает достичь таланта своего отца.

Я облокачиваюсь на стол и наклоняюсь ближе.

– Ты разве живешь не поблизости? Ты там никогда не была?

Айвори удивленно вскидывает брови.

– Это бар для совершеннолетних, я там пока не была.

Я пытаюсь побороть замешательство.

– Разве ты не ходишь туда, когда он закрыт, чтобы помогать вести бизнес? Бар же по-прежнему принадлежит твоей семье, верно? – За исключением того, что в ее личном деле указано, что ее мать безработная.

Она опускает взгляд на свои колени.

– Папочка продал бар, когда мне было десять.

Меня жутко раздражает, что я не могу видеть ее глаза.

– Смотри на меня, когда разговариваешь.

Она резко поднимает голову и продолжает тихим, подавленным голосом:

– Новый владелец оставил старое название и позволил папочке продолжать играть там на пианино, пока…

Пока в баре не завязалась драка, не раздались выстрелы, и Вилли не схлопотал пулю в грудь, пытаясь усмирить драчунов.

Должно быть, у меня на лице написано, что мне известна эта история, поскольку она произносит:

– Вы знаете, что тогда произошло.

– Это было во всех новостях.

Она кивает и сглатывает.

Смерть Вилли привлекла к себе огромное внимание. Он был не только белым джазовым пианистом, жившим в негритянском квартале, но и пользовался всеобщим уважением и любовью. Его бар притягивает огромный поток туристов в Тримей, и, насколько я слышал, его популярность годами помогала заведениям по соседству держаться на плаву.

Я особенно хорошо помню, как смотрел телевизионные репортажи об убийстве Вилли, когда приезжал в Новый Орлеан – этот конкретный визит стал поворотным моментом в моей жизни. Это было… пять лет назад? Я только что получил степень магистра в консерватории Леопольда и колебался, продолжать ли мне преподавать в Нью-Йорке или подыскать что-нибудь поближе к родному городу.

На той же неделе я согласился на предложение о работе в средней школе Шривпорта. И познакомился с Джоан.

Тогда мне было двадцать три, а это значит, что Айвори было тринадцать, когда убили ее отца.

Она сидит напротив меня тихо и настороженно. По мере того как тишина затягивается, я замечаю небольшое изменение в ее позе. Айвори вся сжимается и старается казаться меньше. Она теребит нитку на рукаве, привлекая мое внимание к швам на ее рубашке и ко всем местам, где они расходятся. На ней старая, дешевая или поношенная одежда. Скорее всего, и то и другое.

На ее смуглом лице нет ни грамма косметики. Никаких браслетов, колец или других украшений. Ни единого намека на духи. Она, конечно, не нуждается во всем этом, чтобы выглядеть красивой. Ее естественная красота затмевает всех женщин, с которыми я был когда-либо знаком. Но не по этой причине она обходится без всяких женских штучек.

Не буду притворяться, что понимаю, каково это – жить в бедности, не говоря уже о том, чтобы потерять родителя, как это случилось с ней. Мой отец – преуспевающий врач, а мать вышла на пенсию, будучи проректором и деканом консерватории Леопольд. Когда я вернулся в Луизиану после окончания колледжа, они переехали вместе со мной, чтобы быть поближе к своему единственному ребенку. Их любовь ко мне и поддержка так же надежны, как и их материальное состояние, а сказать, что они богаты, было бы преуменьшением. Семье Марсо принадлежит патент на деревянные крепления, используемые в пианино. Я обеспечен до конца жизни, как и мои дети, и их дети и так далее, пока производят эти музыкальные инструменты.

Среди семей учеников, обучающихся в Ле-Мойне, преобладает потомственная денежная аристократия. За исключением семьи Айвори. Так почему же Вилли Вестбрук продал свой процветающий бизнес только для того, чтобы продолжать работать там в качестве эстрадного артиста, получая жалкую зарплату, которая оставила его дочь в нищете?

Я листаю ее личное дело в поисках графика оплаты обучения. Небольшая пометка на последней странице указывает на то, что все четыре года были полностью оплачены восемь лет назад.

«Папочка продал бар, когда мне было десять».

Я встречаюсь с ней взглядом.

– Он продал свой бизнес, чтобы отправить тебя учиться сюда?

Ссутулившись, она ерзает на стуле, но не отводит взгляда.

– Он получил предложение, которого было достаточно, чтобы покрыть четырехлетнюю программу, поэтому он… – Она закрывает глаза, затем снова их открывает. – Да. Он все продал, чтобы обеспечить мне обучение в этой школе.

И три года спустя он умирает, оставив ее без гроша за душой, и она не может позволить себе купить учебники.

Я даже не пытаюсь скрыть презрения в своем голосе:

– Это было крайне глупо.

В ее глазах вспыхивает пламя негодования, она резко подается вперед, вцепившись руками в край стола.

– Папочка смотрел на меня и видел нечто такое, во что стоило верить, еще задолго до того, как я поверила в себя. В этом нет ничего глупого.

Айвори глядит на меня таким взглядом, будто ожидает, что я тоже поддержу и поверю в нее. Но на самом деле она просто похожа на маленькую оправдывающуюся озлобленную девочку. Ей это не к лицу.

– Тебе уже не тринадцать. Не будь ребенком и перестань называть его папочкой.

– Не указывайте мне, как я должна или не должна его называть! – Ее лицо краснеет, приобретая приятный оттенок воинственного пыла. – Это мой отец, моя жизнь, и вас это не касается!

Господи, эта девушка тянет за собой груз прошлого, и, судя по порезу на губе, он выходит за рамки проблем с отцом. Нетрудно распознать физическое насилие. Однако сексуальная травма – это уже намного серьезнее. Но я по натуре недоверчив, и в отношении ее меня снедает крайнее любопытство. Несмотря на дерзкие искорки в глазах, она имеет привычку замыкаться в себе в целях самозащиты, а это свидетельствует о том, что кто-то в ее прошлом или настоящем причиняет ей боль.

Я хочу покопаться в ее душе, выявить полезные аспекты ее страданий и стереть все остальное.

– Он был твоим отцом, но у тебя своя жизнь. Двигайся дальше.

Ее щека нервно дергается.

– Я вас ненавижу.

А я ненавижу себя за то, как сильно хочу наказать ее рот, засунув в него свой член.

– Вам удалось продемонстрировать свою незрелость, мисс Вестбрук. Если хотите и дальше обучаться под моим руководством, то прекращайте ныть, как школьница, и начните вести себя по-взрослому.

Она хмыкает и пожимает плечами.

– Вы не очень-то высокого мнения обо мне. – Она оглядывает класс, взгляд блуждает по стене с инструментами. – Я действительно все испортила.

– Глаза на меня.

Она тут же повинуется моему приказу.

Пресыщенный аромат ее послушания обволакивает мою кожу. Я хочу окунуться в него, попробовать на вкус, испытать его.

– Зачем ты здесь? Потому что, когда тебе было десять лет, твой отец решил, что ты станешь пианисткой?

Она хмурится.

– Нет, это и моя мечта, и мне пришлось много трудиться.

Она может цитировать Баха. Молодец.

– О чем конкретно ты мечтаешь? – Я открываю файл с информацией о поступлении в колледж. – Судя по этому файлу, у тебя нет ни целей, ни амбиций. Чем ты собираешься заниматься после окончания школы?

– Что? – В ее голосе слышится возмущение. Она резко подается вперед и вырывает листок у меня из рук, пробегая взглядом по незаполненным колонкам. – Почему они пустые? Должно быть, это какая-то ошибка. Я… я… о боже! Я была твердо намерена…

– Сядь!

– Мистер Марсо, здесь что-то не так. Вы должны выслушать… – Ее голос слабеет под силой моего взгляда, испуганно уступая молчанию.

Заливаясь краской смущения, она опускается на стул, а злополучный листок бумаги шуршит в ее дрожащих руках.

Я складываю пальцы домиком у подбородка.

– А теперь спокойно расскажи мне, что ты ожидала увидеть на этой странице.

– Я собираюсь поступать в консерваторию Леопольд.

«Даже не надейся».

Вот только непоколебимая сила в ее взгляде доказывает, что она решительно настроена это сделать, но то, как она дерзко вскидывает подбородок, заставляет меня утверждать обратное.

Я принимаю этот вызов.

– Ты же понимаешь, что только три процента абитуриентов принимаются каждый год? Десятки твоих одноклассников подали заявления, хотя Леопольд уже три года не принимает учеников из Ле-Мойна. Возможно, лишь одному из вас под силу сделать это в следующем году.

Вообще, нет никаких «возможно». Моя мать по-прежнему является членом попечительского совета Леопольда, и у нее есть ресурсы, чтобы помочь одному из моих протеже. Я не сомневаюсь, что она это сделает. Ради меня.

И тем не менее если одно заявление абитуриента, проскользнувшее через строгий процесс приема, не вызовет подозрений, то два уж точно поставят под сомнение честность моей матери. Я бы никогда так с ней не поступил.

Я откидываюсь на спинку стула и еще раз просматриваю распечатки в ее деле, чтобы убедиться, что не пропустил информацию о стремлении Айвори поступить в колледж.

– Ты должна была уже подать заявление на поступление. Здесь нет ничего, что указывало бы на твою заинтересованность в осуществлении этой безнадежной затеи.

– Нет ничего невозможного, мистер Марсо. – Она швыряет пустой бланк на мой стол. – И я подавала заявление. Три года назад. На самом деле миссис Мак-Крекен намеревалась рекомендовать меня как главного претендента.

Это объясняет, почему Беверли вынудила Барб Мак-Крекен выйти на пенсию и пригласила меня на ее место. Соглашаясь на сделку, я прекрасно понимал, что найдутся ученики, более достойные моих рекомендаций, чем сын Беверли. Но я не ожидал, что испытаю такое чувство вины, буквально разъедающее меня изнутри.

Айвори Вестбрук представляет собой моральную дилемму, а я еще даже не слышал, как она играет. Возможно, ее талант посредственен, и я смогу отмахнуться от этого конфликта интересов.

Она смотрит на мой галстук, множество разных мыслей отражается в ее глазах, пока секунды медленно сменяют друг друга. Где-то дальше по коридору раздается идеальное исполнение на кларнете.

Наконец она встречается со мной взглядом.

– Мое присутствие в этой школе не совсем желательно. Я не ношу соответствующую одежду, не езжу на подобающей машине. – Она смеется. – Да у меня ее и нет. И конечно, я не в состоянии делать щедрые финансовые пожертвования и не обладаю нужными связями. Единственное, что я могу предложить, – это свой талант. Этого должно быть достаточно. И это единственное, что должно иметь значение. И тем не менее все в школе были настроены против меня с самого первого дня.

Ничто из сказанного ею меня не удивляет. Она маленькая заблудшая овечка среди стаи свирепых волков. Так почему же она не хочет немного опустить планку своих желаний? Почему не попробует поступить в другой, более доступный колледж и выйти из этой непростой ситуации? Почему именно Леопольд?

Я продолжаю бесстрастно смотреть на нее, отложив свои вопросы до тех пор, пока она не закончит.

Она подвигает незаполненный бланк в мою сторону.

– Кто-то удалил мое заявление в Леопольд вместе со всей подготовительной работой, которую я проделала, чтобы подтвердить свое право на обучение. Миссис Мак-Крекен говорила мне, что вложила все это в мое личное дело. Я не хочу показывать пальцем, но кое-кому в этой школе я определенно не нравлюсь, и у этого человека есть сын, который претендует на мое место.

Беверли Ривар стерла ее файл – я уже и сам пришел к такому выводу.

– Почему Леопольд?

– Это лучшая консерватория в стране.

– И что?

– И что?! – У нее загораются глаза. – Превосходному образованию, которое студенты там получают, нет равных. У них элитный преподавательский состав, первоклассные образовательные программы и лучшие результаты в дальнейшей музыкальной карьере. – Загибая пальцы, она перечисляет выдающихся выпускников, таких как всемирно известные композиторы, дирижеры и пианисты, а затем добавляет: – И вы, мистер Марсо. В смысле, вы же играете в симфоническом оркестре Луизианы.

Я уже собираюсь отчитать ее за подхалимство, но тут она меня удивляет.

– Я хочу не просто выступать. – Она сжимает руки, ее взгляд становится отстраненным. – Я хочу занять центральное место в главном симфоническом оркестре и выступать вместе с лучшими из лучших для огромной аудитории, трепеща под светом софитов. Я хочу находиться там, быть частью всей этой магии, когда заиграет музыка.

Эту речь она не готовила заранее. Страсть в ее голосе достигает будто тысячи децибел, и все ее тело вибрирует от предвкушения.

Она опускает руки и смотрит мне в глаза.

– К тому же, как вы уже знаете, каждый принятый в Леопольд студент получает стипендию на полное обучение. Независимо от того, кем он является или каково его происхождение…

Мы обмениваемся взглядами, и в этом мгновении взаимопонимания я мысленно заканчиваю ее предложение. Леопольд очень престижное учебное заведение и не нуждается в пожертвованиях, чтобы его администрацию беспокоили банковские счета студентов. Консерватория оценивает своих абитуриентов исключительно по таланту.

– Очень хорошо. – Я потираю затылок в надежде, что она никудышная пианистка. – Я обновлю твое личное дело, а дальше посмотрим.

При обычных обстоятельствах Айвори, как лучшую в классе, безоговорочно приняли бы в Леопольд. Но Беверли наняла меня для того, чтобы этого не случилось. Консерватория Леопольд примет Прескотта Ривара, потому что я об этом позабочусь. Все остальные заявления из Ле-Мойна будут проигнорированы. Для Айвори это полный отстой, но жизнь – та еще сука.

– Спасибо. – Она улыбается, и напряжение, сковавшее ее тело, рассеивается.

– Нам нужно обсудить еще один вопрос.

Я убираю ее личное дело, встаю и, обойдя стол, сажусь на его край поближе к Айвори и лицом к ней.

Сведя ноги вместе, она кладет одну босую ступню на другую и упирается в ножку моего стола. Я осматриваю пол и замечаю под стулом ее потрепанную обувь. Подозреваю, что оторванные пластиковые края за целый день носки сильно натирают.

Когда она поднимает на меня взгляд, я придерживаю пальцем ее подбородок, не позволяя отвернуться.

– Что случилось с твоей губой?

Как и ожидалось, она пытается опустить голову, уклоняясь от ответа. Интуиция подсказывает мне, что кто-то причинил ей боль.

Я слегка надавливаю на ее нежную кожу, и мое требование не оставляет места сомнению.

– Встань.

Учащенно дыша, она поднимается со стула, направляемая моим прикосновением под ее подбородком.

Когда она выпрямляется во весь рост, я опускаю руку.

– Я задал тебе вопрос, и прежде, чем ты ответишь, вспомни, что я говорил о лжи.

Айвори поджимает губы.

Решаю попробовать другую тактику.

– Как твой учитель, я обязан сообщить о правонарушении. Ты понимаешь, что это значит?

Она моргает, ее темные как смоль глаза сверкают. Девушка потрясающе красива, и я в полной заднице.

Я поднимаюсь со своего места. Я на голову выше ее и намного крупнее.

– Это означает, что я обязан сообщить в органы опеки о предполагаемом жестоком обращении с учащимся академии.

– Нет! – Она поспешно прикрывает разбитую губу пальцами. – Вам не нужно этого делать. Мой брат… мы с ним повздорили сегодня утром, как это обычно бывает у братьев с сестрами. Это совершенно нормально.

Нормально? Я так не думаю.

– Сколько ему лет?

Приняв непринужденную позу, она опирается бедром о край стола, но меня не проведешь.

– Ему двадцать шесть.

Двадцать шесть – он уже лет десять как должен соображать, что можно, а что нельзя. Если этот ублюдок ее ударил, я не стану на него заявлять. Я найду его и набью ему морду.

– Он тебя ударил?

– Он… э-э, ну, мы поспорили, и, э-э… – Нахмурившись, она тщательно подбирает слова, без сомнения пытаясь избежать лжи.

– Короче, я врезалась в дверной косяк.

– Он. Тебя. Ударил?

Айвори тяжело вздыхает.

– Он толкнул меня. Это, – она указывает на разбитую губу, – был дверной косяк.

В моей груди вспыхивает бушующий огонь гнева, рвущийся наружу и обжигающий кожу.

– Как часто?

Потупив взгляд, она обнимает себя руками, что еще больше выводит меня из себя.

– Отвечай!

– Не делайте этого. Я не могу… У меня и так достаточно проблем.

– Приподними рубашку. – Какого хрена я творю? Это плохая идея, черт побери, но мне нужно убедиться. – Покажи свои ребра.

Она бросает взгляд за мою спину, ее глаза прикованы к коридору.

– Если кто-то пройдет мимо, они ничего не увидят за мной. – Я наклоняюсь ближе к ее лицу. – Я обязан оповестить социальную службу о вас, мисс Вестбрук. Докажите мне, что вы не покрыты синяками, и я этого не сделаю.

Вместо этого я выбью все дерьмо из ее брата.

Айвори сжимает пальцами края рубашки, ее лицо напряжено, глаза крепко зажмурены. Она замерла на месте, и я не уверен, дышит ли она.

– Это всего лишь осмотр, для твоего же блага. Ничего непристойного.

Это совершенно незаконно, мать твою, но я не могу себя остановить.

– Я жду.

Ее взгляд скользит по пуговицам моего жилета вверх к узлу галстука, задержавшись на нем на несколько мгновений. Затем она поднимает глаза выше, к моим губам, и это мучительно долгое путешествие сродни пытке. А когда встречается со мной взглядом, издает резкий гортанный хрип.

И после задирает рубашку.