Проснувшись, я ощущаю ломоту в мышцах от событий минувшего дня. Тусклый свет лампы нарушает полумрак спальни, отбрасывая тени на бледное лицо моего брата, который сидит, ссутулившись, в кресле возле моей кровати. Тревожно видеть его в этом доме, который всегда олицетворял собой безопасность, счастье и любовь. Но я не боюсь. Эмерик предпочел бы его убить, чем оставить со мной наедине.

Я перевожу взгляд к изножью кровати и встречаюсь с беспокойством и преданностью в ослепительно-синих глазах. Мое сердцебиение учащается.

Эмерик однажды сказал мне, что, если кто-нибудь вздумает навредить мне, ему не жить. И это были не просто слова. Лоренцо мертв. Он больше не сможет причинить мне боль. Я все еще нахожусь в состоянии шока, сердце разрывается от боли из-за потери Шуберта, и меня не покидает чувство беспокойства из-за того, что Эмерик рискует своим будущим ради меня. Но мы справимся с этим, несмотря ни на что. Вместе.

Сидя на кровати у моих ног, Эмерик поглаживает мою голень под одеялом. Его выразительное лицо с точеными скулами наконец немного расслабляется, и на смену напряжению приходит усталость. Его черные волосы сексуально взъерошены, а серая рубашка «хенли» подчеркивает широкую спину и мощную шею, которой он не раз рисковал ради меня. Сегодняшний день не исключение.

Мои губы растягиваются в благодарной улыбке.

– Как долго я была в отключке?

– Шесть часов, – отвечает он, жуя жвачку.

Я в курсе, что Эмерик потратил это время на то, чтобы разобраться с телом Лоренцо. Что он с ним сделал? По блеску в его глазах я понимаю, что он предвидит этот вопрос, но его суровый взгляд говорит о решительности. Он не собирается давать ответы.

Я не хочу, чтобы он нес это бремя в одиночку, но для него важно оградить меня и не посвящать в детали. И если я буду настаивать, то только огорчу его и заставлю испытывать внутренние противоречия.

Хотя бы в этом я могу повести себя рационально.

Эмерик проводит рукой поверх одеяла к изгибу моего колена.

– Твой брат уезжает. – Он смотрит на Шейна и продолжает более жестким тоном: – На этот раз действительно навсегда.

Вздохнув, я опускаю глаза вниз, чтобы проверить, что на мне надето. Снова футболка Эмерика. Без нижнего белья. Я приподнимаюсь у изголовья кровати, натягивая на себя одеяло, и встречаюсь взглядом с братом.

Шейн сдвигается на край кресла, потирая руки о джинсы и следя за каждым моим движением.

– Я понимаю, что уже слишком поздно. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Но мне правда жаль.

Этой фразой не перечеркнуть годы насилия и остального дерьма. Однако его сегодняшние действия, то, что он выбрал меня, а не Лоренцо, нанесли удар и пошатнули уродливую стену непонимания между нами.

Небольшая трещина вряд ли разрушит эту стену целиком, но навсегда оставит в ней незабываемый просвет. Я буду чувствовать его и вспоминать с теплотой всякий раз, когда подумаю о брате.

Эмерик наблюдает за нашим общением с невозмутимым выражением на лице, его рука застывает на моей лодыжке.

Шейн поднимает руку и тянется ко мне. На мгновение неловко замешкавшись, он переплетает наши пальцы.

– Иди к черту, Айвори, – шепчет он, крепче сжимая мою ладонь, и грустно улыбается.

– И тебе всего хорошего, Шейн.

Сжимаю его руку в ответ.

Он отстраняется, встает с кресла и исчезает за дверью, не оглядываясь.

Острая боль утраты сжимает сердце. Желание остановить его едва не заставляет меня броситься следом.

Но Шейн вломился в дом Эмерика. Он годами избивал меня. Теперь я больше не жертва. Напоминая себе это, я нахожу силы отпустить брата.

Эмерик провожает Шейна до дверей. Вернувшись через несколько минут, скидывает с себя одежду, забирается в постель и прижимается ко мне всем телом. Я наслаждаюсь теплом его кожи и переплетаю наши ноги, с умиротворенным вздохом прижимаясь к его крепкой груди.

Вместо того чтобы настоять на разговоре, заставить меня поесть или принять лекарство, Эмерик касается губами моего плеча, шеи, подбородка. Когда я разворачиваюсь к нему, он проводит своим языком по моим губам. Мне приятно ощущение его щетины на моей коже. В его дыхании чувствуется аромат корицы, а его поцелуй преисполнен чувственности.

Прикосновения его губ заставляют меня растворяться в блаженстве ощущений.

Обняв его за талию, я следую его примеру, неторопливо покусывая, облизывая и наслаждаясь вкусом его губ. Этот поцелуй без каких-либо ожиданий, он просто позволяет нам насладиться друг другом и соединением наших душ.

Остаток вечера мы пребываем в этой атмосфере нежности. Но следующее утро начинается с ссоры.

Эмерик заявляет о том, что сегодня никто из нас не пойдет в школу. Он может делать что хочет. Но я пойду. Он настаивает на том, что мне нужен отдых, и в то же время не собирается оставлять меня дома одну. Сегодня пятница, я могу отдохнуть на выходных. Если мы оба пропустим еще один день, можно с таким же успехом объявить о наших отношениях по системе оповещения.

Мы спорим по этому поводу почти час, и в конце концов Эмерик уступает. День проходит довольно спокойно, но для меня абсолютно неплодотворно. Моя концентрация определенно хромает. В одном Эмерик, возможно, все-таки был прав. Я нуждаюсь в отдыхе. Точнее, мой мозг.

К полудню субботы кожа на животе, куда Лоренцо ударил меня ногой, приобретает ярко-фиолетовый оттенок. Ужас на лице Эмерика, когда он замечает синяк, подталкивает нас к неизбежному разговору.

Мы нежимся в ванне, я прижимаюсь спиной к его груди, устроившись между ног Эмерика. Пока я рассказываю ему о том, что произошло, он нежно наносит мыло на мою кожу и моет меня успокаивающими, массирующими движениями. Я не утаиваю ни одной детали, и поначалу мой голос звучит уверенно. Когда дохожу до своей глупой попытки использовать стоп-слово, тело Эмерика заметно напрягается подо мной, а мой голос начинает дрожать. А к тому моменту, когда мне приходится вспоминать те последние минуты с тельцем Шуберта в моих руках, я и вовсе теряю самообладание.

Это больно. Пушистый комочек шерсти был неотъемлемой частью моей жизни, и мне тяжело осознать, что его больше нет. Но все же я не сломлена. Не так, как было после смерти отца. На этот раз мне легче, потому что рядом со мной Эмерик, я ощущаю его поддержку в каждом прикосновении, в каждом взгляде, и она крайне важна для меня, особенно в те моменты, когда я изо всех сил пытаюсь быть самостоятельной.

Этой ночью Эмерик мирно сопит у меня за спиной, обнимая меня за плечи и прижимаясь ко мне всем телом. Я же не могу уснуть, так как мой разум слишком встревожен мыслями о его реакции на то, что я использовала свое стоп-слово с Лоренцо.

Между мной и Эмериком ничего не изменилось. С того самого дня у нас не было секса, но у меня несколько дней проходило воспаление мочевого пузыря. Его пристальные взгляды по-прежнему вызывают трепет во всем теле. Его поцелуи все так же сводят меня с ума. Но вот чего я не знаю, так это того, как отреагирую, когда он снова свяжет меня, схватит за горло или поднимет свой кожаный ремень. Я доверяю ему безоговорочно, но… верю ли я в силу слова – любого – настолько, чтобы вновь использовать его в качестве стоп-слова?

До того как мы встретились, соната Скрябина была черной мессой в моем сознании, местом, куда я устремлялась, когда с моим телом происходили ужасные вещи.

Но за прошедшие пять месяцев эти мрачные ноты стали для меня олицетворением безопасности и защиты, которую дает мне Эмерик. Неужели я все испортила, использовав это слово не с тем мужчиной?

Я мысленно проигрываю сонату, но не чувствую ее. Мне необходимо ее услышать.

Выскользнув из крепких объятий Эмерика, я убеждаюсь, что не потревожила его сон, а затем на цыпочках следую в музыкальную комнату.

При закрытой двери она должна быть звуконепроницаемой. Я сажусь за рояль, погружаюсь в тишину и очищаю мысли. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, я пробегаю пальцами по клавишам и начинаю играть «Сонату № 9» Скрябина.

Поначалу она звучит грубо, режет слух, мелодия никак не хочет складываться в единое звучание и разносится по комнате в бессвязном ритме. Но я продолжаю ее играть, и постепенно она превращается из жутковатой и угнетающе-мрачной в нечто космическое и медитативное. Музыка обнимает меня, словно облако из нот. Мой разум принимает и отражает ее.

Я снова в безопасности. Это то же чувство, которое окутывает меня в самые мрачные времена. Сейчас происходит то же самое, комната исчезает, сознание затуманивается, и я погружаюсь в диссонанс.

Вот только мне вдруг расхотелось играть эту мелодию. Я кладу руки на колени. Скрябин и его соната – это то, что может дать мне успокоение, слово, которое можно произнести, почувствовав, что достигла предела, но… нравится ли оно мне? Не совсем. Оно не пробуждает во мне… волнения.

Хочу попробовать сыграть что-то другое. Что-то отличное от Шопена, Рахманинова и Дебюсси.

Мой взгляд скользит в сторону двери, и я вздрагиваю.

В дверном проеме неподвижно стоит Эмерик, руки опущены по бокам, в одной зажат телефон. В последнюю пару дней он постоянно на связи со своим частным детективом. Возможно, следит за передвижениями Шейна. А может, это связано с Лоренцо. Он мне не говорит, а я не требую ответов.

Черные пижамные штаны соблазнительно свисают с его бедер, а выраженный треугольник мышц внизу живота, подобно стрелке, указывает на приличную, даже не в возбужденном состоянии, выпуклость под хлопковой тканью.

– И как давно ты здесь? – спрашиваю я, выгнув бровь.

– Последовал за тобой, как только ты покинула спальню. – Он хмурится, его глаза потемнели, в них плещутся сомнения. – Ты играла Скрябина.

– Да. Мне нужно было знать… – Скольжу взглядом по клавишам. – Я не побоюсь сказать «нет». Использовать стоп-слово. – Вновь поднимаю глаза на Эмерика. – Поверь мне, я им воспользуюсь.

Он отталкивается от дверного косяка, пристально изучая меня.

– Будь уверена, Айвори.

– Я уверена. Оно сработает. – Я морщу нос. – И оно довольно скучное.

В глазах Эмерика появляется блеск.

– Я заинтригован. – Он медленно приближается ко мне. – И какую же мелодию ты не считаешь скучной?

«Тиканье твоих часов. Твое дыхание. Биение твоего сердца. Та мелодия, которая наполняет меня, когда ты рядом со мной».

– I Will Follow You Into The Dark.

Эмерик останавливается у меня за спиной и кладет телефон на скамейку рядом с моим бедром.

– Песня от Death Cab for Cutie?

Я отвечаю кивком головы.

– Любопытный выбор. – Он убирает мои волосы в сторону и скользит костяшками пальцев по моей шее. – Сыграй мне ее.

– У меня нет нот.

– Они тебе не нужны. – Эмерик заменяет свои пальцы губами, и я чувствую его дыхание на своей коже. – У тебя же лучший в мире учитель.

Эти слова вызывают во мне трепет.

– Такой самоуверенный.

Он предупреждающе прикусывает кожу на моей шее и тут же отходит назад.

– Подними руки.

Я подчиняюсь, вспоминая слова, которые он сказал мне в тот вечер, когда я делала ему минет в актовом зале Ле-Мойна.

«Я хочу, чтобы ты сидела за роялем обнаженной и двигала бедрами, словно трахаешься с нотами».

Он стягивает с меня футболку через голову и отбрасывает ее в сторону, и я остаюсь абсолютно нагой во власти его обжигающего взгляда. Положив руки мне на талию, Эмерик с легкостью приподнимает меня, садится на мое место и сажает меня к себе на колени лицом к клавишам.

Это что-то новенькое. Я чуть выше, но, когда Эмерик обхватывает меня руками и направляет мои руки к клавишам, я расслабляюсь и удобнее устраиваюсь на его мощных бедрах. Мои колени зажаты между его коленями, и по моему телу пробегает дрожь предвкушения.

Он включает песню на своем телефоне и возвращает его на скамейку. Уже через мгновение из динамика льется вдохновляющая мелодия и слова. Его руки двигаются под моими и ведут меня, помогая разобраться с аккордами.

Я скольжу кончиками пальцев между пальцами Эмерика. Мои кисти рук миниатюрнее, изящнее и смуглее, но они так идеально лежат на его, словно мы созданы друг для друга. Чтобы поддерживать друг друга, держаться друг за друга, чтобы вместе создавать музыку.

Едва поспевая за ним, я расстраиваюсь из-за своей неспособности схватывать на лету. Без нот я могу воспроизвести только что-то классическое, и то только те произведения, которые играла до этого миллион раз. Как Эмерику удается с такой фантастической ловкостью выхватывать ноты практически из воздуха без всякого визуального руководства? Это безумно. И гениально.

– Просто слушай. – Он касается губами моей макушки. – Постарайся прочувствовать.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на ритме, на скольжении его пальцев по клавишам, покачивании его тела и игре мышц, напряженных вокруг меня. Дыхание Эмерика на моей шее и легкое подергивание его ног помогают предугадать его движения и ритм. Я не просто чувствую музыку. Я ощущаю его, пока слова песни ведут нас через каждый такт, рисуя в голове страстные образы о том, что «страх – это сердце любви».

Я сбиваюсь со счета, сколько раз уже Эмерик исполнил эту песню. Я просто растворяюсь в его объятиях и в понимании смысла слов, заложенного в песне. Наша любовь рискованна, полна приключений и реальна. Основана ли она на страхе? Возможно, но это здоровый страх, потому что наша любовь всемогущая, она преодолеет любые обстоятельства.

Мускулистая грудь Эмерика касается моей обнаженной спины. Вибрации звука и чувственного тепла невероятно возбуждают. Раскрепощенная своей наготой, я прижимаюсь бедрами к нему, раскачиваюсь в такт музыке, словно трахаясь в такт с этими нотами.

Из горла Эмерика вырывается сексуальное рычание, и одна из его рук выскальзывает из-под моей. Я подхватываю мелодию, местами путаясь в клавишах, но все же продолжая играть, пока он скользит пальцами по моей ноге и выше, к моей груди.

С моих губ слетает стон, когда я чувствую, как твердеет его член.

Эмерик убирает с клавиш другую руку, удваивая свои ласки, и мой пульс учащается. Ладонями он мнет мою грудь, периодически переключаясь на бедра и другие части тела, но всегда возвращаясь к соскам. Когда я ощущаю его губы на своей шее, то вздрагиваю и прерываю мелодию, но мне наплевать. Сейчас Эмерик играет мелодию получше, нашу личную песню, настроенную под наше дыхание и биение наших сердец.

Кроме того, его эрекция ужасно отвлекает, его член придавлен подо мной и наливается кровью. Я хочу вытащить его из штанов и скользнуть вниз по этой твердой плоти, пока продолжаю играть на рояле.

Я раздвигаю свои ноги шире, удобнее устраиваясь у него на коленях, и вновь сбиваюсь с такта.

– Эмерик.

Он играет языком с мочкой моего уха, скользя пальцами между моих ног, дразня мой клитор и погружаясь в меня.

– Ты такая влажная для меня.

От этих ласк у меня перехватывает дыхание, я прекращаю играть и впиваюсь пальцами в его подрагивающие подо мной бедра. От дьявольских манипуляций его пальцев я выгибаю спину и всхлипываю, срываясь в кипящую бездну похоти.

Я дергаю его за пижамные штаны.

– Избавься от них. Ты нужен мне.

Мелодия на телефоне заканчивается, и лишь дуэт наших стонов заполняет пространство.

Эмерик дерзко пощипывает мой клитор, все глубже погружая меня в болезненное наслаждение. Он ласкает меня обеими руками, шлепает и поглаживает, щипает и погружается внутрь. Яростные и нежные, требующие и дающие, какими бы ни были эти ласки, каждое прикосновение говорит о полной самоотдаче.

Обхватив за талию, Эмерик слегка приподнимает меня, освобождается от штанов и ногой отшвыривает их в сторону. Я дрожу всем телом, когда он опускает меня на свой член и толкается внутрь. Он твердый и настойчивый, огромный и агрессивный. Эмерик впивается пальцами в мои бедра и уверенно управляет движениями моего тела вверх и вниз.

Я хватаюсь за сильные предплечья Эмерика, запрокидываю голову ему на плечо, мои внутренние мышцы сокращаются при каждом толчке. Глубокое скольжение его горячей плоти растягивает мою киску, и все мое тело отзывается на этот натиск. Мое тело поет для него с каждым пульсирующим толчком между ног, притягивая его к себе, сжимая и удерживая внутри. Он мой. Он принадлежит мне.

– Такая охренительно тугая. – Эмерик делает еще один размашистый толчок. – Я весь в твоих соках, – рычит он, крепче сжимая мои бедра. – Люблю твою горячую маленькую киску.

Обожаю, когда с его языка срываются грязные словечки.

Он прижимает меня к себе, заключая в кольцо тугих объятий.

– Сыграй песню.

Сейчас? Без записи? Даже если бы я была сейчас полностью сосредоточенной, мне было бы трудно. Но когда он трахает меня? Ни за что.

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. Он погружает пальцы в мои волосы и наклоняет мою голову немного вперед и в сторону. В следующий момент я ощущаю его зубы на своей шее. Чертов укус, который следует за этим, заставляет меня вскрикнуть.

Жгучая боль пронизывает пораженное место, разливаясь по всему телу подобно току. Готова поспорить, что от укуса останется след.

Я вонзаю ногти в его напряженные предплечья.

– Ты зверь.

Он смеется, поднимает меня со своего члена и звучно шлепает по заднице. Взвизгнув от неожиданности, я подаюсь вперед и хватаюсь за рояль, растопырив пальцы на клавишах.

Этот мужчина всегда знает, как добиться своего.

Эмерик снова тянет меня на себя, вторгаясь в меня с такой силой, что из глаз брызжут слезы. Но это блаженная, всепоглощающая боль, которая пробуждает разум, волнует душу и заставляет тело изнывать от вожделения.

Он усиливает ощущения, переходя к нежным, размеренным толчкам, позволяя прочувствовать каждый дюйм его плоти, скользящий вдоль чувствительных стенок моего лона.

– Играй для меня, Айвори. – Эмерик вновь покусывает меня за плечо и скользит рукой к моей груди.

Собравшись, я начинаю с тех фрагментов, которые запомнила, мысленно прокручивая мелодию в голове и позволяя своим пальцам следовать за ней.

Он продолжает покрывать мою кожу поцелуями, наши тела по-прежнему слиты в едином порыве, и постепенно все это начинает походить на томный танец. Движения наших бедер синхронны с движениями моих пальцев на клавишах, а звуки нашей физической любви отбивают страстный ритм.

Мы – идеальная песня о любви.

– Кончай. – Эмерик обводит кончиком языка мое ухо.

Мое тело мгновенно подчиняется его приказу, и я срываюсь на стоны, охваченная волной невероятного удовольствия, сжимаясь вокруг его члена, пока мои пальцы бесцельно бьют по клавишам.

– Айвори, – стонет он, прижимая мои бедра к себе, когда его горячий пульсирующий член набухает и изливается внутри меня, клеймя и заявляя права Эмерика.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, когда он находится на пике.

У меня перехватывает дыхание, когда я встречаюсь с ним взглядом. Расширенные зрачки окружены ореолом чарующего голубого огня. Раньше я ненавидела его глаза, была не в силах представить в их кристальной глубине нежность или безопасность. Как же я ошибалась. Теперь я хочу видеть только их по утрам, перед сном и все секунды между этим.

Я приподнимаюсь, но лишь для того, чтоб развернуться и вновь оседлать его член. Следующий поцелуй – это взаимное притяжение губ, общая потребность воссоединиться всеми возможными способами.

Эмерик – это мое все. Он зенит моего счастья. Все пути, какими бы извилистыми и опасными они ни были, ведут меня к этому мужчине, моему учителю, музыке, которая звучит в моей душе.

Да, я мечтаю поступить в Леопольд, чтобы учиться у лучших из лучших, но сейчас я здесь, сижу на члене одного из самых одаренных выпускников этой консерватории. Будь то слепая удача или подарок судьбы, который привел меня сюда, но я не собираюсь это упускать.

Оторвавшись от губ Эмерика, я обхватываю его безупречное лицо руками.

– Научи меня играть.

– Мисс Вестбрук, – его рот вытягивается в тонкую линию, – я и так учу…

– Нет. – Я целую его напряженные губы, потому что, ну серьезно, они слишком сексуальные, чтобы их игнорировать. – Научи меня играть так, как ты делал это сегодня. Без теории классической музыки и нотных станов. Я хочу играть… абсолютно все, что придет в голову.

Его губы растягиваются в хищной улыбке, а член дергается внутри меня.

– Разворачивайся. Руки на клавиши.

И это только начало. На протяжении следующих нескольких недель он учит меня играть любую рок или поп-композицию, которая подходит моему настроению, одновременно обнимая, касаясь, целуя и трахая меня.

Некоторые песни даются сложнее, чем другие, но каждая из них бросает мне вызов. Я не пользуюсь нотными листами, но они мне и не нужны. Ведь его пальцы находятся под моими, подавая пример, а его голос звучит возле моего уха, наставляя меня.

Освоение современной музыки не поможет мне поступить в Леопольд, но, бог мой, оно открывает целый мир композиторов за пределами классных комнат и учебников. Мне нравится соединять классические произведения с современными шлягерами. Есть что-то особенное, оригинальное и неповторимое, когда я привношу в музыку свой собственный вклад. Это вдохновляет и окрыляет.

Безусловно, энтузиазм Эмерика в обучении и наказании меня не удивляет. Он получает от этого удовольствие, особенно когда я ошибаюсь. Боже, этот мужчина просто обожает шлепать меня по заднице. Но именно его бесконечная поддержка напоминает мне, почему я так сильно и самозабвенно влюблена в этого человека.

Мой девятнадцатый день рождения приходится на последнюю пятницу апреля. В это утро, открыв глаза, я сразу вижу Эмерика, оседлавшего мои бедра и склонившегося надо мной. Голубые глаза заполняют собой все вокруг. Идеальное начало дня.

Он наклоняется ко мне ближе, но выражение его лица серьезное.

– Мне нужно задать тебе несколько вопросов, но прежде, чем ты ответишь… вычеркни меня из уравнения. Я последую за тобой, куда бы ты ни пошла. Мы остаемся вместе, невзирая абсолютно ни на что.

Ла-а-адно. Я киваю.

– Ты хочешь поступить в Леопольд?

Он всматривается в мое лицо.

– Конечно. – Я вскидываю брови. – Что еще я могла бы сделать со своей жизнью?

– Все, что захочешь. – Он целует меня. Его голос окутывает меня словно шелк. – Чего же хочет Айвори Вестбрук?

Простейший вопрос.

– Я хочу играть на пианино в центре сцены, рядом с тобой.

Эмерик улыбается, очевидно удовлетворенный ответом.

– А как ты собираешься достичь этого?

Хм-м, вопрос с подвохом? Мне всегда казалось, что прилежность в учебе, упорство и репутация помогут мне осуществить мечту. И разве Леопольд – не лучший способ добиться всего этого?

– Не знаю, – отвечаю, пожав губы.

Он тянется к чему-то над моей головой и протягивает мне… билет на самолет?

– Предлагаю это выяснить.