Рождество проносится в вихре дорогих подарков и теплых улыбок в доме родителей Эмерика. Остаток наших двухнедельных каникул мы проводим дома, в постели, погруженные в наш нерушимый мир шепота, поцелуев и ласк. Каждая секунда, прожитая рядом с ним, кажется сном, который может в любой момент оборваться, как только кто-то бесцеремонно потрясет меня за плечо и заставит проснуться.

С тех пор как я переехала к Эмерику, наши выходы за пределы дома сводились только к посещению школы, еженедельным визитам к Стоджи и ужинам в особняке старших Марсо по выходным. Не было никаких свиданий, походов в кино, ресторанов и даже романтических прогулок за ручку вдоль берегов Миссисипи. В уединении нашего собственного мира мы занимаемся повседневными делами, например просмотром телесериалов с бородатыми белозубыми пиратами в главных ролях.

Откровенно говоря, мне наплевать, как мы проводим свободное время, главное, чтобы Эмерик был рядом.

Как только закончу школу, мы сможем сбросить с себя оковы запретных отношений между учителем и ученицей. Больше не нужно будет жить в страхе и постоянно оглядываться. И что тогда?..

Эмерик говорит, что Леопольд мой, если я этого хочу. Но я не знаю, как его получить. Если он разорвет сделку с директором Ле-Мойна, то весь наш мир рухнет. Я намерена добиться места в консерватории самостоятельно. Пусть даже на это уйдут годы. Возможно, мне придется бесконечно обивать пороги специалистов приемной комиссии до тех пор, пока им не надоест меня видеть.

Эмерик обещает, что переберется со мной в Нью-Йорк, пока я буду получать образование. Это окрыляет, но я не могу просить его оставить ради меня работу и семью.

Он говорит, что я могу делать все, что захочу. Я ему верю.

Декабрь ставит точку в сложном периоде моей жизни. Своеобразный эпилог жизни в Тримейе и моей распавшейся семьи.

Январь – прелюдия к новой песне, обещающая год трудных решений.

Февраль пролетает незаметно, подобно глиссандо, в череде домашних заданий, уроков игры на фортепиано и тихих вечеров с Эмериком.

Март начинается с обратного отсчета до весенних каникул, а также отмечается не по сезону теплой погодой и… воспалением мочевого пузыря.

Я сижу на унитазе уже полчаса и корчусь от боли, боясь лишний раз пошевелиться. Каждая, даже самая тоненькая струйка мочи обжигает огнем между ног.

– Я так точно опоздаю на учебу.

Эмерик опускается на корточки передо мной и касается моего лба тыльной стороной ладони. В его голубых глазах плещется беспокойство.

– Температуры по-прежнему нет, но ты остаешься дома. И точка. – Он протягивает мне стакан с водой. – Пей.

Больше воды – больше позывов к мочеиспусканию, а значит, и новые приливы нестерпимого жжения.

– Хватит.

Он заставляет меня взять стакан, смыкая мои пальцы вокруг него.

– Обезвоживание – главная причина, по которой ты оказалась в таком положении.

– А еще перебор с сексом, – улыбаюсь я, превозмогая дискомфорт, и делаю глоток.

– Ничего подобного. – Эмерик нежно скользит ладонями вверх по моим обнаженным бедрам. – Старайся пить побольше жидкости.

Через силу делаю еще глоток, сверля его сердитым взглядом. Взъерошенные пальцами черные волосы на его макушке – воплощение сексуальности, в то время как аккуратно выбритые бока придают ему солидности профессора. Свежевыбритый, пахнущий настоящим мужчиной, облаченный в стильный серый жилет и пиджак, Эмерик, кажется, готов покорить весь мир. Ну или, по крайней мере, школу, заполненную самовлюбленными подростками из богатеньких семей.

Мои немытые волосы собраны в небрежный хвост, и на мне лишь футболка Эмерика с эмблемой Guns N’ Roses. Я в любом случае уже не успею к началу уроков. У меня начинает сосать под ложечкой. Впервые за четыре года я пропущу день в школе.

– Я понимаю, что тебе больно. – Он забирает у меня стакан, ставит его на пол и проводит большим пальцем по моей нижней губе. – Мой отец привезет тебе лекарства.

Мое тело вновь пронизывает острая боль, когда из меня вырывается очередная струя мочи. Я взвываю от невыносимой рези, не в силах сдерживать слез.

– К черту все. – Эмерик ослабляет узел галстука. – Я остаюсь с тобой.

– Зачем? – Я хватаю за руку, решительно вцепившуюся в ворот рубашки. – Что ты будешь делать? Сидеть здесь весь день и наблюдать, как я писаю?

– Да. – Он сверкает взглядом.

– Ужасная идея. – Я переплетаю наши пальцы и держу наши руки между своих колен. – Как будет выглядеть наше совместное отсутствие, если учитывать, что никто из нас до этого не пропускал занятий? Люди обязательно заподозрят что-то.

Свободной рукой он проводит по моей щеке, на его лице отражается мука. То, что нам приходится скрывать наши отношения, то, что я заболела и он вынужден оставлять меня одну, – все это мучает Эмерика.

Я подаюсь вперед и целую его в губы, жалея, что все еще не успела почистить зубы.

– Мне и так неловко, не хватает еще твоего пристального взгляда.

На самом деле это не так уж и плохо. Мне довольно быстро удалось свыкнуться с его опекой. Когда у меня месячные или я пользуюсь туалетом, у него нет понятия о личных границах, он всегда вертится рядом, допрашивает и изучает меня изнутри и снаружи. Впрочем, я понимаю. Потому что я одержима им точно так же.

Выпрямившись, бросаю в его сторону один из его излюбленных приказов:

– Ступай.

Я ожидаю, что он стиснет зубы и в голосе послышится жесткость, но в его глазах я вижу нечто совершенно иное. То, что росло между нами на протяжении нескольких месяцев, то, что множилось с каждой минутой, проведенной вместе и врозь, и набирало силу. Словно, достаточно окрепнув, все, что мы когда-либо испытывали к друг другу, наконец-то окончательно сформировалось в цельное чувство и сияет в его взгляде.

Эмерик обхватывает мои бедра.

– Я люблю тебя.

Вот оно, то самое. Произнесенное без пафоса и лишней мишуры, встреченное без наигранных слез и принятое без ненужных ответных реакций.

Честно, по-настоящему, здесь и сейчас. В ванной комнате.

Я обнимаю ладонями его лицо, наши взгляды встречаются, а сердца звучат в унисон.

– Ты специально подбирал момент, чтобы сказать мне это?

Уголки его губ приподнимаются.

– Не говори мне, что ты не знала об этом раньше.

– Ты прав. Но девушка навсегда сохраняет в памяти момент, когда любимый признается ей в своих чувствах. – Я сдерживаю смешок. – И теперь я до конца жизни обречена помнить миг, когда сиденье унитаза впилось мне в задницу.

Он прижимается лбом к моему.

– Ты сказала «любимый»?

– Это не просто какая-то там влюбленность. – Я припадаю к его губам. – Одержимость моим безумно сексуальным учителем, который ко всему прочему является чертовски самоуверенным Господином. А еще он мужчина, которого я люблю.

Совершенно не имеет значения: сижу ли я на унитазе, распластана ли на его рояле или нахожусь у него на коленях. Это наш тайный мир, и в нем больше смысла, чем в любых мечтах, которыми я грезила, в любых целях, которые когда-либо перед собой ставила. Наши отношения рискованны и отчасти непрактичны, и дело не только в физическом влечении. Мы нуждаемся друг в друге не только потому, что наши тела идеально подходят друг другу, но и потому, что наши сердца бьются в едином ритме, по одной и той же причине.

– Скажи это, – шепчет Эмерик.

– Я люблю тебя. – Я не первая женщина, от которой он слышит подобное признание, но я сделаю все от меня зависящее, чтобы быть последней. Я провожу рукой по его волосам. – Моя любовь – из тех, что никогда не закончится предательством.

Его хватка на моих бедрах снова усиливается.

– Она вообще не закончится. Никогда.

Эмерик целует меня страстно, мучительно, словно стремясь передать глубину своих чувств. Наш поцелуй длится до тех пор, пока меня не накрывает очередной позыв освободить мочевой пузырь.

Задержавшись дольше, чем следовало, он укладывает меня в постель и оставляет на прикроватной тумбочке еду и воду. Затем покидает спальню, но лишь для того, чтобы вернуться через несколько минут с Шубертом на руках.

Я перекатываюсь на бок, преодолевая дискомфорт.

– Я смотрю, ты предусмотрел абсолютно все.

– Не все. – Он опускает Шуберта на кровать, поглаживает его, на что тот отвечает довольным мурлыканьем. – Я так и не придумал способа остаться сегодня рядом с тобой.

– Вы опаздываете, мистер Марсо. Проваливайте.

Он снова награждает меня горячим поцелуем.

– У папы есть свой пароль для входа, поэтому оставайся наверху. Поспи немного. Он скоро приедет.

Я закрываю глаза и глажу Шуберта, стараясь не обращать внимания на раздражающее желание снова пописать. Я чувствую, как Эмерик на мгновение замирает в дверях, прежде чем его шаги затихают в коридоре.

Звуковое уведомление сигнализации сообщает о том, что он поставил дом под охрану, а хлопнувшая дверь свидетельствует, насколько Эмерик раздосадован тем, что вынужден уехать.

Сон затягивает меня в считаные минуты. Но это сбивчивый, поверхностный сон, который вынуждает балансировать между явью и сладким забвением. Я совсем теряю счет времени, растворяясь в мыслях об Эмерике, его нежности и заботе, которыми он меня окружил, несмотря на то что мой организм настойчиво требует очередного похода в туалет.

В какой-то момент сигнализация уведомляет о тридцатисекундной задержке ввода, и я резко открываю глаза. Заставив себя подняться, я стремглав мчусь в туалет. Испытав огромное облегчение и жгучую боль, я решаю поискать шорты. По крайней мере, стоит надеть нижнее белье.

К черту. В конце концов, я больна, а он – врач. Шкаф с вещами слишком далеко, поэтому я натягиваю футболку на бедра и возвращаюсь в постель в ожидании столь долгожданной доставки лекарств.

Должно быть, я снова провалилась в сон. Шуберт спрыгивает с кровати, возвращая меня в реальность. Я сонно моргаю, пытаясь разглядеть силуэт в дверном проеме.

Синие джинсы. Черная футболка с глубоким вырезом. Смуглая кожа. Довольно накачанные руки… Я натыкаюсь на татуировку на шее «Уничтожу», и у меня перехватывает дыхание.

Я сплю? Мне снится кошмар? Этого просто не может быть наяву. Мысленно я проверяю свое состояние. Сердце бешено колотится, дыхание затруднено, а к горлу подкатывает ком. Это происходит на самом деле. Все тело сводит судорогой.

Лоренцо смотрит на меня выпученными глазами.

– Ты должна быть в школе.

Кровь в венах превращается в лед, когда я с трудом отползаю назад, волоча за собой простыни.

– А ты должен быть за решеткой!

Он делает шаг в моем направлении.

– Тебе-то откуда знать?

– Зачем ты пришел? Что тебе надо?

Стараясь совладать с дыханием, я засовываю руку под одеяло, пытаясь нащупать свой мобильник. Где же он, черт подери? Я, мать вашу, уверена, что Эмерик оставил его рядом со мной. Где он? Где же?

Лоренцо проскальзывает в комнату и останавливается перед шкафом. Кровать расположена в центре, а ванная комната – по другую сторону двери. Там можно запереться. Я медленно продвигаюсь по матрасу, планируя рвануть в том направлении.

Наклонив голову, Лоренцо заглядывает в шкаф, марая его содержимое своим мерзким взглядом.

– Мы с Шейном предварительно присмотрели это место.

Шейн? Присмотрели?.. Голова идет кругом, пока я безрезультатно продолжаю искать телефон под одеялом.

Его взгляд останавливается на моих дрожащих руках, и я замираю. Я не хочу давать ему повода напасть на меня.

Шейн тоже в доме? Они пришли ограбить Эмерика? Лоренцо уже задерживали за кражу со взломом, но…

– Как ты смог проникнуть сюда?

Я медленно переставляю ноги под одеялом, все еще надеясь нащупать мобильник и в то же время незаметно сдвигаясь к краю, поближе к ванной комнате.

Лоренцо скрещивает руки на груди, не сводя с меня глаз.

– Мне знакомы такие сигнализации. Есть основной пароль, а также индивидуальные пароли для каждого из пользователей. Шейн сумел угадать твой с третьей попытки.

День смерти моего отца. Я сглатываю ком в горле.

Лоренцо издает цокающий звук.

– Самое уязвимое место в любой системе безопасности – человеческий фактор.

Внутри меня все сжимается. Почему это снова происходит? Я не вынесу, если он вновь прикоснется ко мне. Что, черт возьми, мне делать?

Слезы застилают глаза.

– Ты должен уйти. Я ожидаю доставку с минуты на минуту.

Он сокращает расстояние между нами.

– Твой брат стоит на шухере.

Шейн не знает, что я дома? Черт. Черт. Черт.

Оказавшись на краю кровати, я высвобождаю ноги из-под одеяла.

Лоренцо останавливается в десяти футах от меня.

– Не делай глупостей, Айвори. Я знаю, что мужик в костюме, по которому ты сохнешь, сейчас в школе. И у нас много времени до того, как он вернется. – Его лицо искажает зловещая ухмылка. – Ты задолжала мне за несколько месяцев.

Развернувшись, Лоренцо плавно следует к изножью кровати. Он чувствует, что я хочу рвануть в ванную? Лоренцо быстрее и сильнее меня. Если я побегу, он по-любому меня перехватит.

– Где сейф? – интересуется он, огибая матрас.

Он в кабинете Эмерика, и я даже знаю чертов код. Но Лоренцо интересуют не только деньги. Не теперь, когда он увидел меня. Я бросаю взгляд в сторону шкафа.

Следуя за моим взглядом, Лоренцо отворачивается, отвлекаясь.

Я трачу полсекунды на то, чтобы все же отыскать в простынях мобильник, а затем вскакиваю с кровати и со всех ног мчусь в ванную. Мое сердце готово вырваться из груди, когда я проскальзываю за дверь. Лоренцо бросается следом, крича:

– Айвори!

Ловя ртом воздух, я захлопываю за собой дверь. Защелкиваю замок. Удар. Затем еще один. Я отступаю на шаг назад, чувствуя головокружение и приступы тошноты. Выдержит ли дверная рама? По крайней мере, выглядит она довольно прочной и массивной, но сможет ли она защитить меня от Лоренцо?

На какое-то время.

Его кулак атакует дверь.

– Айвори! Открой!

Я осматриваю ванную комнату в поисках путей побега и чего-то для самообороны. Окно в форме полумесяца слишком высоко, к тому же оно очень маленькое и из бронированного стекла. Я роюсь в ящиках и шкафах в поисках чего-нибудь, чего угодно, что сможет меня защитить.

Боже, не верится, что это происходит наяву. Как ему удалось выбраться из тюрьмы? Почему он выбрал своей целью именно этот гребаный дом?

Шейн.

Этот эгоистичный ублюдок в курсе, что я живу с Эмериком. Он пропал на три месяца. Вполне достаточно времени, чтобы выяснить точный адрес. Или, возможно, он знал его с самого начала.

От настойчивого стука в дверь у меня сводит живот.

– Айвори, если ты не откроешь эту чертову дверь, придется действовать по-плохому.

Холодок пробегает по моему позвоночнику. Стук в дверь затихает.

Я хватаю зубную щетку, затем расческу. Как этим защититься?

– Кис-кис-кис… Иди-ка сюда, – тихим голосом призывает Лоренцо.

Я выпускаю из рук расческу, и она с глухим стуком падает на пол. Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Нет, нет, только не это.

– Шуберт, где же ты?

От его тошнотворно-сладкого голоса и нежных, подзывающих звуков внутри у меня все переворачивается, а на глазах закипают слезы. Затем он свистит, подзывая кота, как я делала на протяжении многих лет.

Все внутри меня сжимается от ужаса. Я бросаюсь к двери и прижимаю к ней ладони. «Беги, Шуберт. О боже, пожалуйста, беги!»

Когда по ту сторону двери повисает тишина, я слышу в ушах свое сердцебиение. Смотрю на дверную ручку. Эмерик надрал бы мне задницу даже за мысль о том, чтобы повернуть ее в данной ситуации. Но там Шуберт…

Его протяжное, мучительное мяукание подобно удару ножа в сердце.

Из горла вырывается рыдание, а ноги подкашиваются – настолько сильно они дрожат.

– Отпусти его! – Хватаюсь за дверную ручку, сжимая ее до боли в пальцах. – Давай все обсудим. Только… умоляю, отпусти его!

Шуберт издает еще один пробирающий до костей вопль. На этот раз громче, пронзительнее. Я рывком распахиваю дверь и, спотыкаясь, возвращаюсь в комнату, лихорадочно оглядываясь.

Лоренцо прислоняется плечом к стене рядом с ванной, обхватив рукой шею Шуберта, в то время как кот бьется и корчится от боли.

– Остановись! – Я бросаюсь в его сторону, истерически крича и размахивая руками. – Ему больно!

Он пинает меня в живот, выбивая из меня дух и заставляя распластаться на полу. Рука Лоренцо сжимается на крошечной шее кота с такой силой, что Шуберт выгибается, раскидывая лапы в стороны, и дергается в надежде освободиться из хватки.

Я вскакиваю на ноги, обезумев от страха, и вновь бросаюсь на защиту бедного животного.

– Умоляю! Отпусти! Прошу! – повторяю я в порыве гнева и отчаяния, вцепившись в руку Лоренцо, но не в силах ослабить его хватку. – Он же задохнется! Ради всего святого, прекрати!

– Встань на четвереньки и подставь мне свою задницу.

Каждый мускул моего тела застывает от ужаса, когда уязвимая дырочка сжимается от мучительных воспоминаний. Я не могу. Не хочу. Не хочу.

– Делай, как я сказал! – ревет Лоренцо.

Я непроизвольно мотаю головой, просто не контролируя свой ответ. Я хочу быть достаточно сильной, чтобы спасти Шуберта. Но не могу разжать челюсти, чтобы хоть что-то сказать, а ноги будто вросли в землю, и я их попросту не чувствую.

Поведение Лоренцо кардинально меняется. Выражение его лица из порочного и уродливого превращается в жуткую маску злобы. Я понимаю его намерение за долю секунды до того, как это происходит. Но я слишком слабая, двигаюсь, черт возьми, слишком медленно, чтобы остановить его, вырвать Шуберта из его руки, не дать моему любимому котику со всего размаха впечататься в стену.

Обмякшее тело Шуберта с глухим стуком падает на пол, и внутри меня что-то обрывается и съеживается. Мои уши слышат, как он ударяется о деревянный пол. Мои глаза прослеживают неправильный, неподвижный изгиб его позвоночника, но мой разум отказывается это принимать. Он жив. Он не умер. Шуберт не может вот так умереть.

Пол уходит из-под ног и обрушивается на мои колени. Я кричу, но кто-то зажимает мне рот ладонью. Я ползу и тянусь, но тяжесть на спине пригвождает меня к полу. Я рыдаю, но не чувствую слез. Мной движет решимость, руки устремляются к моему маленькому раненому котенку, мне до боли хочется обнять его. Ему нужно, чтобы я утешила его, помогла ему.

Но его голова повернута под неестественным углом. Глаза открыты. Не двигаются. Смотрят на меня, но не видят. Взгляд пустой. Боже, почему он не двигается?

Умом я понимаю, в чем дело. Но отталкиваю от себя правду, сосредоточившись на том, чтобы все же дотянуться до Шуберта, разбудить его, вновь услышать его мурлыкание, увидеть, как он двигает этими немигающими глазами.

Пока не ощущаю давление твердой плоти между ног.

Гнетущая, ледяная тьма овладевает всем моим существом. Она помогает игнорировать руку на бедре. Давление мужской груди на спине. Приглушает тяжелое возбужденное дыхание над ухом.

– Скрябин, – всхлипываю я, подаваясь вперед и касаясь пальцами мягкой подушечки кошачьей лапы. – Скрябин.

Всего несколько дюймов, и я смогу притянуть к себе Шуберта. Взять его на руки.

Давление твердой плоти усиливается на тугом колечке мышц ануса. Я крепко зажмуриваю глаза. Внимание к своему телу принесет лишь мучительную боль, поэтому концентрируюсь на нотах в моей голове, диссонирующей сонате, погружаюсь в темноту ее звуков, где могу держать в объятиях своего любимого кота.

«Борись, Айвори». В моем сознании раздается голос Эмерика. «Борись, черт возьми, и дай отпор».

В тот момент, когда эрекция Лоренцо наталкивается на барьер тугих мышц, опаляя нервные окончания, я выворачиваюсь и остервенело впиваюсь зубами в его бицепс. Что есть мочи.

Он ревет и отводит руку назад.

А когда его кулак уже летит на меня, откуда-то снизу доносится отчаянный голос Шейна:

– Лоренцо! Ну ты где, чувак?

Удар прилетает мне в лицо.