Днем в пятницу я спешу к своему шкафчику в центральном здании школы. Элли поспешно семенит рядом, беспрестанно талдыча о том, что не поспевает за мной. Оставив при себе комментарии по поводу того, что ее ноги короче моих, я сбавляю ход и игриво подталкиваю ее бедром.

– Ты стала какой-то другой, – с улыбкой отмечает она, моргая узкими карими глазами. – Это все, что я хочу сказать.

Она ни словом не обмолвилась о моем новом гардеробе. Нет, ее полностью поглотили попытки найти скрытые причины перемен в моей походке.

– Ты… такая парящая. Ну, знаешь, словно легкий бриз. – Элли обгоняет меня, прислоняясь к нашим шкафчикам, и ее черные волосы, собранные в хвост, ложатся ей на плечо. – У тебя появился мальчик, не так ли?

Не знаю, как назвать Эмерика, но определенно не мальчиком.

– Выходит, ты считаешь, что парень – это какое-то чудодейственное средство для похудения? Или, может, хочешь сказать, что у меня газы?

Элли смеется и разворачивается, чтобы набрать код на шкафчике.

– Ты такая смешная.

Открываю свой шкафчик и обнаруживаю поверх учебников маленькую, аккуратно сложенную бумажку. Не сдерживая улыбки, протягиваю руку и провожу по ней пальцем.

Всю неделю Эмерик оставлял для меня записки. Только представлю, как он выводит каждое слово своим красивым почерком и из кожи вон лезет, чтобы засунуть записку в вентиляционное отверстие в дверце моего шкафчика, мое сердце начинает трепетать.

Элли стоит в нескольких шагах от меня, уткнувшись в свой телефон. Я разворачиваю записку, не вынимая ее из шкафчика.

Я хочу тебя.

Я жду тебя.

Я всегда с тобой.

Его слова цепляют меня за живое. Я перечитываю их снова и снова, и все мое тело изнывает от зарождающегося желания. Закрыв глаза, слышу его глубокий голос, чувствую его обжигающие прикосновения, ощущаю запах корицы в его дыхании. Он со мной, всегда рядом, окрыляя меня. Черт, возможно, я действительно парящая.

Позади раздается цокот каблуков. Сжав записку в кулаке, оглядываюсь через плечо.

Энн прислоняется к шкафчику между мной и Элли, окидывая меня оценивающим взглядом.

– По школе ходят разговоры.

Ага. Она явилась сюда от имени женского населения, чтобы напомнить мне, кто тут самая красивая, умная и популярная.

Я опускаю руку в сумку, отправляя туда скомканную записку. Затем поворачиваюсь лицом к Энн, нацепив на лицо улыбку, которую мой отец всегда называл моим величайшим оружием.

Усмешка искажает ее гладкую черную кожу и идеальные черты лица.

– Это платье от «Дольче и Габбана».

Я опускаю глаза вниз, осматривая желто-белый принт в виде ромашек и любуясь, как платье А-силуэтного кроя великолепно подчеркивает мою фигуру.

– Допустим.

– Вчера на тебе было платье от «Валентино», а позавчера от «Оскар де ла Рента». Признайся, Айвори, ты начала подворовывать в магазинах?

И почему Эмерик не мог купить мне какую-нибудь одежду в «Уолмарте»? Я бы все равно не заметила разницы. «Да потому что он вечно впадает в крайности».

Элли перекидывает через плечо свой массивный рюкзак и подходит ко мне.

– Оставь ее в покое, Энн.

– Все в порядке. – Я киваю в сторону Кресент-холла. – Я тебя догоню, хорошо?

Она подбадривающе мне улыбается и направляется в сторону аудитории.

Я поворачиваюсь к Энн, обдумывая ответную реплику, потому что меня веселит наблюдать за ее реакцией. Можно бы было сказать, что я переспала с управляющим бутика «Нейман Маркус». Ведь именно там люди покупают такие вещи? Не знаю, да и этот вариант слишком близок к моим предыдущим договоренностями. О, есть идея…

– Я начала приторговывать своими яйцеклетками.

Карие глаза Энн заметно округляются.

– Своими… чем?

– Яйцеклетками. – Я пожимаю плечами. – Кто бы мог подумать, что овуляция может приносить такой доход? Учитывая мою привлекательную внешность и высокий уровень интеллекта, Центр репродуктивного здоровья платит мне вдвое больше, чем обычно.

– Это отвратительно, – брезгливо выдает Энн.

– Как и твое поведение. – Я захлопываю шкафчик и проскальзываю мимо нее. – Но я глубоко тронута твоим повышенным вниманием к моей персоне. Это проливает новый свет на нашу дружбу. Возможно, нам стоит организовать совместный шопинг и устроить вечеринку с ночевкой. – Я бы предпочла быть раздавленной роялем весом в тысячу двести фунтов. – Мы могли бы скрепить нашу дружбу ожерельями или…

– Какая же ты стерва.

– Или… нет. – Похлопываю ее по костлявому плечу и удаляюсь. – Спасибо, что открыла мне глаза.

Спустя несколько часов я сижу за «Стейнвейем» на сцене школьного актового зала. Несколько дней назад Эмерик перенес наши индивидуальные занятия сюда, чтобы я привыкла к акустике. До фестиваля камерной музыки остается всего пара месяцев. Это одно из самых масштабных мероприятий Ле-Мойна, во время которого перед публикой выступают лучшие музыканты и танцоры академии.

Фортепиано – лишь малая часть постановки, но я мечтаю наконец принять в ней участие. Эмерик до сих пор не объявил, кто именно удостоится этой чести. Он настолько серьезно подходит к своей работе, что на его решение никак не влияет тот факт, что мы вместе. Я должна это заслужить, и у меня нет ни малейшего желания упрекать его в этом.

Тем не менее он заставляет меня ждать, что жутко раздражает.

Сегодня утром, когда Эмерик присоединился ко мне за завтраком, он заявил, что его вдохновляет видеть меня в томительном ожидании.

И мне нравится изнывать от этого предвкушения. Ждать его наказаний. Его ласк. Пребывать в ожидании неизвестности.

– Начни сначала, – доносится его голос из темноты зрительного зала.

Актовый зал полностью наш. Эмерик где-то на первых рядах, но я не вижу его за ярким светом софитов.

Склонившись над клавишами, я погружаюсь в сюиту Чайковского «Щелкунчик». Мои руки взлетают сквозь стремительные тремоло, пальцы парят, проворно меняя клавиши. Я играла это произведение так много раз, что выучила его наизусть и мои руки действуют сами по себе, с легкостью извлекая ноты.

К тому моменту, когда стрелка на часах достигает семи, я покрываюсь испариной, а суставы плеч и рук сводит судорогой. Эмерик лишь пару раз прерывал меня, чтобы указать на промахи. Черт, он был настолько тих на протяжении последнего часа, что я задаюсь вопросом, не ушел ли он.

Я отстраняюсь от фортепиано и, щурясь, вглядываюсь сквозь свет.

– Ты там не заснул?

– Нет. – Эмерик откашливается. – Это было великолепно, мисс Вестбрук. – Его бархатистый низкий голос эхом заполняет пространство актового зала. – Эта сцена слишком мала для вас.

Волны тепла разливаются по телу, витиеватыми путями пробегая по рукам, груди и вдоль позвоночника.

– А как насчет сцены Леопольда? – Я наклоняю голову, щурясь от яркого света. – Знаешь, раз уж я туда стремлюсь…

– Леопольд – это лишь навязчивая идея, засевшая в твоей голове. Бери выше. Перспективнее.

– Перспективнее престижной консерватории? – Я поджимаю губы. – Что, например?

– В мире нет такой сцены, которая бы заслуживала тебя в полной мере. Но тебе необходим кто-то достаточно страстный, чтобы удержать тебя.

Вот это поворот. Я никогда раньше не задумывалась об этом.

– Подойдите сюда.

Это дежурный приказ, который мог быть обращен к любому из его учеников, как простое «сядьте», «прекратите болтать», «отвечайте на вопрос», но для меня в нем более глубокий смысл.

Я ощущаю дрожь в ногах, когда поднимаюсь со стула. С каждым шагом к нему мне становится трудно дышать, я спускаюсь вниз по ступенькам сцены в темноту пустого зала.

Эмерик сидит в первом ряду, чуть в стороне от света рамп. Положив лодыжку на колено и предплечья на подлокотники, он олицетворяет собой образец спокойствия и абсолютного самообладания. Но его взгляд холодный и сосредоточенный, проникающий в самую душу.

Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки, и мой взгляд падает на длинную твердую плоть в его брюках.

– Айвори.

Его соблазнительный тон заставляет меня поднять голову.

Я потираю затылок.

– Ты… эм, возбужден. Это из-за моего выступления?

– Что бы ты ни делала, заводит меня, – шепчет он. – Особенно утонченные движения твоего тела, когда ты играешь. Я хочу, чтобы ты сидела за роялем обнаженной и двигала бедрами так, словно трахаешься с нотами.

Между ног вспыхивает пожар, охватывая каждый сантиметр тела. Я жажду освободить его из брюк и ощутить твердость члена в своих руках. Во рту.

Эмерик проводит пальцем по нижней губе.

– Место солиста в постановке за тобой.

Я радостно выдыхаю, ощущая покалывания в конечностях.

– Спасибо.

– Мне нравится, когда ты благодарна. – Он облизывает губы. – Но ты это правда заслужила, Айвори. Ты станешь звездой этого выступления.

На словах он восхваляет лишь мой талант, но искры в его глазах, когда он скользит взглядом по изгибам моего тела, проникая прямо под кожу, говорят о том, что он восхищается мной всецело. Он знает меня на более глубоком уровне, лучше, чем кто-либо, и ему явно нравится то, что он видит во мне.

Внезапно в моей груди, в самой глубине моего существа, зарождается крайне специфическая потребность. Желание доставить Эмерику удовольствие, познать ту самую силу, дающую ему этот дар.

Я отвожу его ногу, лежащую на колене, пока он не опускает ее пол. Эмерик приподнимается с места, но я останавливаю его, положив руки на его крепкие, словно камень, бедра. Затем опускаюсь на колени между его расставленных ног.

– Айвори, – предупреждающе рычит он, когда его рука оказывается у меня в волосах.

В приливе храбрости я впервые касаюсь его члена через ткань брюк.

– Я хочу познать его вкус.

– Черт. – Его резкий выдох эхом разносится по огромному пространству зала. Он тянет мои волосы, причиняя небольшую боль. – Только не здесь.

Если мы потратим время на дорогу до его дома, то я растеряю все самообладание. Я ненавижу ощущение мужчины в своем рту с тех пор, как Лоренцо впервые заставил меня испытать это. Рвотные позывы, невозможность дышать и крайнее унижение от того, что какая-то мерзкая жидкость брызгает мне на язык…

Я хочу, чтобы с Эмериком все было иначе. Мне нужно, чтобы он показал мне, как делать это по собственной воле.

Замкнутая в кольцо железных мышц торса и ног, я скольжу рукой по пульсирующей эрекции.

– Я готова ползать у тебя в ногах. Преклоняться пред тобой. Исполнять все твои желания. Просто… позволь мне это.

– Разрази меня гром. Как, черт возьми, я могу сказать на это «нет». – С его губ срывается глубокий, хриплый звук.

Намотав мои локоны себе на кулак, Эмерик окидывает взглядом зал, останавливаясь на закрытых дверях.

Вспоминает ли он в этот момент о Джоан и о том, как их застукали?

Сейчас уже больше семи вечера. Пятница. В Кресент-холле, скорее всего, нет никого, кроме нас, да никто и не заходит в актовый зал во внеурочные часы. Но даже если эти двери распахнутся, я вскочу на ноги раньше, чем нас заметят. К тому же в тусклом свете видна лишь моя спина, Эмерик же полностью скрыт в тени.

Я знаю, что он приходит к такому же выводу, прежде чем хрипло прошептать:

– Освободи его.

Меня охватывает радостное предвкушение, когда я расстегиваю ремень, а следом молнию его брюк. Мои руки дрожат, а рот наполняется слюной.

По его телу пробегает волна дрожи, а кулак в моих волосах сжимается крепче. Эмерик приподнимает бедра, свободной рукой стягивая брюки. К тому моменту, когда его налитые яйца освобождаются от оков брюк, все мое естество изнывает от желания прикоснуться к нему.

В полумраке, разделяющем нас, вырисовываются очертания его внушительных размеров члена: длинного, красивого, с пульсирующими венами. Мои руки непроизвольно тянутся к нему, и вскоре пальцы сжимаются вокруг толстого основания.

Эмерик тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову, и пристально всматривается в лицо своими сверкающими в тусклом свете голубыми глазами.

– Как только ты захочешь, чтобы все это прекратилось, просто подними руку вверх.

Потому что я не смогу говорить? Меня охватывает страх, но я отгоняю его. Во мне достаточно сил, чтобы позволить себе быть беззащитной рядом с ним.

– Хорошо.

Он убирает пальцы из моих волос и кладет обе руки на подлокотники, сжимая их.

– А теперь отсоси мне.

Стоя на коленях перед ним, я провожу дрожащими пальцами по темным коротким волоскам в его паху, опускаю голову и скольжу щекой по всей длине его ствола, вдыхая запах, целуя и наслаждаясь ощущением стальной твердости, спрятанной в шелковистой плоти.

Эмерик всем телом вжимается в кресло.

Я провожу носом по его длине, вдыхая аромат мужчины, которому всецело доверяю, втягивая в легкие его древесно-мускусный аромат.

Его тяжелое дыхание прерывается стоном, и он шире раздвигает ноги, вынуждая брюки практически трещать по швам.

– Прекращай играться с ним и отсоси.

Улыбаясь, я обвожу языком головку члена, срывая с губ Эмерика очередной стон. Вид побелевших костяшек его пальцев, вцепившихся в подлокотники, вызывает пульсацию у меня между ног. Когда его член касается моих губ, влажный жар разливается по всему телу, стремясь к самой сердцевине. Его удовольствие – мое удовольствие.

Посасывая и лаская языком головку, я тянусь рукой к его яйцам, чтобы помассировать их пальцами. Затем закрываю глаза и вбираю член глубже.

– Черт, да! – рычит Эмерик. – Вот так. Глубже. Работай языком. Хорошо. – Его бедра начинают дрожать. – Боже, Айвори. Вот так, отлично.

Вдохновленная его похвалой, наращиваю темп, отсасывая интенсивнее. Я знаю, что в те моменты, когда он не отвлекается на дверь, Эмерик наблюдает за мной, наслаждаясь написанным на моем лице удовлетворением, которое я испытываю, ублажая его. Я почти вижу его глаза, в которых горит неистовое желание, и этот образ заводит меня почти так же сильно, как и его неуемное стремление контролировать ситуацию. «Используй слюну. Оближи головку. Работай рукой. Вбери глубже».

Святые небеса, этот мужчина просто не может позволить себе расслабиться и наслаждаться минетом. Резким хриплым тоном он требует исполнения всех его прихотей, руководя каждым моим движением. «Соси быстрее. Сожми сильнее. Оближи его».

Он совершенно помешан на контроле, но я это предвидела. И мне это в нем нравится. Его сквернословящий рот, а также повелительный тон заставляют мои губы покалывать, а соски твердеть.

Без какого-либо предупреждения он теряет остатки самообладания и в неистовом порыве хватает меня за волосы, резко толкая мою голову вниз. Я задыхаюсь, пуская слюни и хватая ртом воздух. Сладострастный стон вырывается из его груди, когда он двигает бедрами и проникает глубже. Из моих глаз брызжут слезы, мне не хватает воздуха, и я цепляюсь пальцами за ткань его брюк.

Эмерик зарывается в мои волосы обеими руками и прижимает мое лицо к своему паху, а его член упирается мне в горло.

– Черт подери, просто подними руку, и я остановлюсь, – хрипит он.

Мои руки свободны. Я могу поднять их в любую секунду, и Эмерик отпустит меня, прекратив эту пытку. Ощущение такой власти ломает что-то внутри меня.

Я хочу этого. Всем своим нутром испытываю потребность в том, чтобы он имел мой рот: неистово, жестко, как ему вздумается. Возможно, потому, что он так долго сдерживался, контролировал себя ради меня, и я жажду отблагодарить его. А может, я хочу, чтобы только он причинял мне боль и чтобы эта боль была единственной, которую я чувствую.

Массивная головка ударяется о заднюю стенку моего горла и раздражает дыхательные пути, и это уже причиняет боль. Мои миндалины превращаются в болезненные сгустки опухшей ткани. Эмерик следует своим желаниям, и мне это нравится, я жажду этого, как ни одна порядочная женщина не смогла бы.

Я никогда не была порядочной, я порочна настолько, насколько того хочет Эмерик, и это оставляет в горле болезненное удовольствие. Он стремится трахнуть меня так глубоко, насколько это возможно, потому что в его руках сосредоточена вся власть надо мной, и он тот мужчина, которого я жажду самым извращенным, самым пугающе прекрасным образом.

– Просто… подними… свою чертову… руку.

Его слова чередуются с неистовыми резкими толчками.

Я впиваюсь ногтями в его бедра. Безмолвная мольба. «Не останавливайся».

Он двигает бедрами и тянет меня за волосы, его прерывистое дыхание выходит из-под контроля. Как только начинаю ловить себя на мысли, что больше не выдержу, натиск стихает. Эмерик замедляет толчки, гладит меня по волосам и наполняет мой рот своим семенем.

Его тело содрогается, и мое имя слетает с его губ на выдохе и эхом разносится по залу.

Я ощущаю силу. Растворяюсь в ней. Его руки дрожат, и я переплетаю наши пальцы вместе. Он мой.