Я следую за мистером Марсо по широким гулким коридорам его огромного особняка. Ноги подкашиваются при каждом шаге, я боюсь вопросов, на которые мне придется ответить, и последующего наказания.

Он кладет руку на мою поясницу и подталкивает вперед. Как ни странно, но подергивание его пальцев придает мне уверенности. Как будто он напуган не меньше моего.

Руки у него дрожали, еще когда он забрался в свой GTO, и всю дорогу сюда его дыхание менялось по громкости и темпу. Мне хорошо знакомы признаки возбужденного мужчины, но с ним все по-другому, я чувствую себя в безопасности. Может, потому, что он не набрасывается на меня, как другие мужчины, с которыми я сталкивалась. Или, возможно, потому, что его рука направляет меня, а не принуждает.

Мы минуем гостиную, обставленную роскошной кожаной мебелью, каминный зал с несколькими диванами и просторную кухню со сверкающей утварью из нержавеющей стали. По сравнению с мрачным готическим фасадом из камня и шпилей, внутри уютно и светло. Но я сомневаюсь, что на учительскую зарплату можно позволить себе такую роскошь.

Люстры из кованого железа, длинные тяжелые портьеры, блестящие деревянные полы, обои из черного дамасского шелка – все это так старомодно и в то же время современно. Такое глубокое отражение его личности. Он словно искушенная благородная душа, любящая знания и истину, которые интересуют его гораздо больше, чем последние сплетни или высокотехнологичный автомобиль. Но после двух месяцев лекций я заметила, что он также ценит быстротечность жизни, мимолетные тенденции и то, как со временем меняются люди и музыка.

Пройдя мимо многочисленных комнат, винтовой лестницы, которая огибает холл, сквозь лабиринт коридоров, я теряюсь в догадках. Зачем одинокому мужчине столько места?

Мне действительно все равно, сколько у него денег и каким образом он их зарабатывает. Меня больше интересует он сам, что он задумал и куда меня ведет.

– Мистер Марсо?

– Эмерик. – Он останавливается, поворачивает меня к себе лицом и проводит подушечкой большого пальца по моей щеке. – Мистер Марсо я в школе.

От его прикосновения по моей коже пробегает дрожь, а сердце бьется быстрее.

– Если сейчас вы не мой учитель, то кто же тогда?

Я слышу тиканье его наручных часов, когда он гладит мои волосы и обхватывает мою голову руками.

– Не думаю, что ты готова это услышать.

Может, и нет, но мне кажется, он это показывает, сам того не осознавая. Пока я смотрю в штормовую синеву его глаз, настенные бра, арочные дверные проемы и темное дерево в коридоре растворяются в забвении. Он крайне серьезен, и на его лице написано: «Я хочу тебя трахнуть», и даже больше.

Этот взгляд переворачивает все внутри меня, заставляя задыхаться от счастья и замешательства. Он не скрывает своего желания, но и не пытается его подавить. Как будто позволяет чувству нарастать естественным образом, но при этом держит его под контролем. Как будто наслаждается тем, что чувствует, но не навязывает это мне.

Я могла бы стоять здесь и смотреть на него всю ночь, на его идеальные черты лица, едва заметную щетину на точеном подбородке и пылающий жар в его глазах. Мои пальцы покалывает от желания снова пробежаться по его волосам. Мягче, не так, как он зарывается пальцами в свои черные пряди, когда сердится.

Он просто… такой… чертовски красивый. Слишком привлекательный для учителя. Но больше всего меня завораживает его самообладание. Забавно, ведь с Прескоттом ни о какой сдержанности не было и речи. И все же он проявил сдержанность? Ведь тот до сих пор жив.

Однако, когда дело касается меня, его самообладание очевидно в напряженном выражении лица и еще более напряженном дыхании. Он хочет, но не берет. Уже одно это заставляет меня чувствовать к нему еще большее влечение.

Я приподнимаю закатанные на локтях рукава и провожу пальцами по его мускулистым предплечьям.

– Можно я перевяжу вам руки?

– Позже. – Его лицо придвигается на дюйм ближе.

– Я вас не понимаю, мистер Мар… Эмерик. Сначала вы меня отшлепали, затем игнорировали в течение пяти недель, потом подрались… – я нерешительно протягиваю руку и касаюсь его теплой точеной скулы, – а теперь смотрите на меня таким взглядом. Почему?

– Ну, недавно кое-что произошло. – Он одаривает меня полуулыбкой. – Минут десять назад. – Затем поворачивается лицом к моей руке и прижимается губами к запястью. – На меня снизошло озарение.

В машине? Сердце бьется в сумасшедшем ритме.

– Что вы имеете в виду?

– Я понял, что какое-то время… – его взгляд на мгновение опускается на мой рот, затем возвращается к глазам, – не хотел признавать очевидного.

– Чего именно?

Мистер Марсо придвигается ближе, проводит рукой по моим волосам и прижимает к груди.

– Давай пока не будем давать этому имя.

В голове возникает непрошеная мысль о любви. Инстинктивно я обвиваю руками его талию, сжимая в ладонях шерстяной жилет. Я чувствую каждую мышцу и расслабляюсь в его руках. Он скользит пальцами по моему позвоночнику, вызывая дрожь во всем теле. Кольцо сильных рук сжимается, и я остро ощущаю каждый дюйм его тела.

Его высокий рост и крепкое телосложение кажутся одновременно пугающими и оберегающими, непоколебимыми и теплыми, непривычными и удивительно правильными.

Мой папа часто обнимал меня, и я скучаю по этой любви с мучительной болью в сердце. Стоджи любит и беспокоится обо мне, как дядюшка, но без объятий. И это все, что я знаю об этом чувстве.

Познавать мир любви с Эмериком – ужасающе безрассудно. У него слишком переменчивый характер, он непредсказуем и безумно вспыльчив. Ответит ли мне Эмерик взаимностью или бросит на следующий же день? Стает ли дразнить меня этим чувством, заставит умолять о нем, а потом использует против меня?

Но даже в этом случае, я предпочла бы получать его внимание порциями, чем вообще никак.

Вот только он мой учитель. Он специально отметил, что мне не стоит влюбляться в него. К тому же он любит другую женщину.

Что же тогда я для него значу? Внутри у меня все кипит от ревности и пульсирует от смятения, но, когда он крепко прижимает меня к себе, а его губы касаются моей макушки, мне не так больно.

Что бы это ни было… то, что он отрицал, теперь заставляет его сердце биться чаще. А может, оно бьется так сильно у меня под ухом из-за объятий. Или, возможно, и то и другое.

Я откидываю голову и смотрю на него.

– Вам страшно?

Он отпускает меня и делает шаг назад, сосредоточившись на своей руке, разглаживая галстук в черно-белую полоску.

Я стискиваю зубы. Черт возьми, я хочу, чтобы он признался в своих чувствах, а не прятал и не отмахивался от них. Я открываю рот, чтобы сказать это, но оказываюсь в ловушке его взгляда, забывая дышать.

Боже, такое ощущение, что вся жизнь только начинается. Он обхватывает ладонями мою шею, притягивая меня для всепоглощающего поцелуя. Секунды пролетают как часы. Он ласкает мой рот, и у меня колени подкашиваются. В тот момент, когда его язык скользит вдоль моего, по коже пробегает электрический разряд. Его тихий стон вибрирует у моих губ, вызывая теплую пульсацию между ног. И его ответ…

– Да. – Он собственнически обхватывает мое горло и оставляет дорожку поцелуев к уху. – Я боюсь.

Я зарываюсь пальцами в его волосы и притягиваю его рот к своему.

– Боитесь?

– Быть пойманным. – Он поворачивает нас, прижимая меня спиной к стене, и между дурманящими поцелуями шепчет мне в губы: – Отправиться в тюрьму.

Я хочу возразить, но у меня нет ни голоса, ни дыхания, только его грешный рот и давление мужской груди.

Он наклоняет голову. Переплетая наши языки, целует глубже, быстрее, и я плыву по теплому течению, проходящему между нами. Ластовица моих трусиков кажется влажной, температура тела поднимается до лихорадочного уровня. Ткань рубашки и резинка лифчика вызывают зуд и сдавливают кожу. Я хочу их снять.

– Я боюсь причинить тебе боль. – Он наклоняет голову в противоположную сторону и впивается в мои губы под новым углом. – Но я не остановлюсь, Айвори. – Еще один жадный поцелуй. – Ты моя.

Ощущение принадлежности расцветает в моей груди. Оно кажется таким всеобъемлющим и прекрасным, что мне тяжело поверить в действительность. Не знаю, могу ли я ему доверять. Застыв в нерешительности, я чувствую, как тепло и сила его тела исчезают, оставляя меня пошатнуться у стены.

Он хватает меня за запястье и подталкивает вперед, в сторону коридора. Я пытаюсь сделать неуверенный шаг, но Эмерик оказывается позади меня, скользя сильными руками от талии вниз по бедрам и сжимая их.

Горячим ртом он обводит линию моего плеча и слегка покусывает шею.

– Последняя комната справа, – хриплым голосом произносит он возле уха.

Судорожно вздохнув, я иду вперед. Его шаги слышатся на небольшом расстоянии позади, и я не могу удержаться, чтобы не вытянуть шею и не встретиться с его горящим взглядом. Дойдя до двери, я поворачиваюсь к нему лицом и пячусь назад, мое внимание парализовано всеми этими безымянными эмоциями, застывшими на его грозном лице.

Мне следовало бы волноваться. Я должна быть чертовски напугана. Но он не Лоренцо, не Прескотт и не то бесчисленное количество мужчин, из-за которых хочется умереть. Сегодня вечером Эмерик заставил меня почувствовать себя более живой, чем когда-либо.

Краем глаза я замечаю кровать, еще какую-то мебель, много серых и черных оттенков. Его спальня? Я не оглядываюсь по сторонам, поскольку не свожу глаз с мужчины, который ради меня рискует не только своей карьерой, но и свободой.

Он делает еще шаг, и я задыхаюсь от его ошеломляющей близости, которая заставляет медленно пятиться вглубь комнаты. Задаст ли он сейчас свои вопросы? Вызовет ли правда отвращение, переходящее в ненависть? В моей жизни было так мало людей, которые в меня верили. Мне невыносима сама мысль о том, что я потеряю его доверие.

Он хватает меня за талию и притягивает к себе, шепча низким, гортанным голосом:

– Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

– Что?

– Ты так смотришь на меня, словно я для тебя ценнее, – он обводит взглядом комнату, – чем этот большой роскошный дом.

Румянец обжигает щеки. Что он хочет этим сказать? Что поскольку я бедна, то должна была растеряться при виде такой роскоши? Он дорог мне больше, чем все деньги в мире. Но возможно, мне не стоит так думать? Может, он считает меня влюбленной старшеклассницей.

Я прищуриваюсь.

– Лепнина… она повсюду. Зубчатые узоры на потолке гостиной, квадратные панели на стенах, защитные рейки по всей длине зала. Я могла бы все это снять и заложить, пока вы…

– Негодница. – Красивое лицо расплывается в улыбке, когда он подталкивает меня назад и сажает на край матраса.

Он оставляет меня и шагает к комоду. Когда опустошает свои карманы, я осознаю всю тяжесть происходящего. Я нахожусь в спальне мистера Марсо. Сижу на его кровати. Наблюдаю за ним в его личном пространстве и вижу таким, каким в школе его никто не видел.

Повернувшись ко мне спиной, он кладет бумажник и ключи на деревянное блюдо. За ними следуют телефон и часы. Его жилет падает на спинку жесткого кожаного кресла, за ним галстук.

Когда его руки опускаются на ремень, у меня перехватывает дыхание.

Он поворачивается ко мне лицом, пальцами медленно расстегивает пряжку.

– Пришло время решить проблему, которой мы избегали.

Сердце ухает в пятки, и меня накрывает мгновенная волна головокружения.

Он снимает ремень, сворачивает его в спираль и кладет на тумбочку рядом с кроватью.

– И никакой лжи. – Сцепляет руки за спиной и расправляет плечи, натягивая рубашку на груди. – Умалчивание также относится к вранью, – добавляет с тяжелым взглядом.

Дерьмо! Я крепко зажмуриваюсь. Твою ж мать.

– Айвори.

Я открываю глаза и вижу, что он изучает меня. Конечно же, он это делает – всегда наблюдает и замечает очень многое. Я прикусываю губу и понимаю, что добром это не кончится.

– Возможно, я вновь потеряю самообладание. – Он смотрит себе под ноги, при этом ухмыляясь. – Поскольку не могу контролировать свои действия, когда дело касается тебя. – Затем его взгляд поднимается вверх, чтобы посмотреть на меня из-под густых ресниц. – Вспомни, что я говорил об этом.

– Вы никогда не ударите женщину в гневе? – Брови приподнимаются вверх, когда я вспоминаю его слова.

– Умница.

От этих слов легкие наполняются кислородом.

Эмерик опускается передо мной на колени, его грудь касается моих сомкнутых колен, а руки он кладет на мои бедра.

– Я знаю, что тебе нужны деньги. Я догадался, что Прескотт и Себастьян платят тебе. – Его глаза сверкают яростью. – Расскажи мне, как и когда началась договоренность между вами.

Я хочу погладить его лицо, но его черты внезапно кажутся слишком острыми, слишком недосягаемыми. Поэтому кладу ладонь на теплую кожу его предплечья, там, где оно покоится у моего бедра.

– Я расскажу вам. Обещаю. Но что станет с моим образованием и Лео…

– Сейчас речь не о Леопольде. Мы не на собрании учителей и учеников.

Он подвигается ближе, хватает подол моей юбки и задирает ее вверх по бедрам, открывая вид на трусики.

Мои колени сомкнуты вместе, но я не сопротивляюсь ему.

– Есть только ты и я, Айвори. – Его пальцы скользят под собранной тканью, прослеживая скрытый изгиб между моих ног и бедер. – Мы просто мужчина и женщина, разделяющие интимный момент откровенности.

Мне нравится и звучание его слов, и успокаивающее прикосновение его пальцев. Между нами возникает молчаливое доверие, время становится невесомо и теряет счет. В конце концов его ласки успокаивают меня настолько, что я могу говорить.

– В девятом классе я отчаянно нуждалась в друзьях. Хотела вписаться в коллектив и предложила помощь некоторым ребятам с домашним заданием. – Руки потеют, и я вытираю их о свои обнаженные бедра. – Только мальчики согласились на мою помощь. Прескотт и его друзья. В какой-то момент в тот первый год моя помощь с обучением превратилась в то, что я начала делать за них домашние задания.

– А то, что я видел в машине?

– Они прикасались, целовали и брали то, что я не хотела отдавать.

Эмерик встает, ерошит руками волосы, а в его глазах звучит симфония ярости.

– Они брали… – Он опускает руки и сжимает кулаки по бокам. – Объясни.

Я рассказываю ему, как предупреждала о том, что перестану помогать им. Делюсь с ним об их предложении платить мне, если я продолжу свою помощь, и о том, как сильно нуждалась в деньгах, чтобы сохранить свой дом. К тому времени, как добираюсь до той части, где речь идет о большем, чем о помощи в домашнем задании, Эмерик в бешенстве меряет шагами комнату.

Пространство позволяет ему выпустить пар. Я имею в виду, что это самая большая спальня, которую я когда-либо видела, и на полу нет ничего, о что он мог бы споткнуться. Для парня он на удивление аккуратен.

А для девушки, которая сидит в клетке с разъяренным львом, я чувствую себя странно отстраненной. Даже раскрепощенной.

Наконец-то, высказав все это вслух, я обретаю свободу, пока он впитывает каждое мое слово. Да, он зол, но ни разу не направил свой гнев на меня. Эмерик заботится обо мне настолько, что злится от моего имени.

– Ты говорила им «нет»? – Он останавливается передо мной, его лицо такое же красное, как и распухшие костяшки пальцев.

– Да. Сначала говорила. – Я утвердительно киваю, уставившись на его ботинки «Док Мартенс».

– Как долго?

– Какое-то время.

– Они насиловали тебя годами. – Его резкий голос переходит в рык. – Посмотри на меня!

Поднимаю на него глаза. Ужас, отразившийся на его лице, заставляет сердце биться так сильно, что становится больно.

Как я могу объяснить те постыдные вещи, в которых даже не уверена.

– Я не знаю.

– Мать твою, Айвори, тут нечего знать. – Он обхватывает себя за шею обеими руками и начинает ходить кругами. – Ты либо сама хотела, либо нет, одно из двух!

– Иногда я чувствую себя в ловушке обстоятельств. Иногда меня удерживают силой, а бывает, я просто позволяю этому случиться.

– Ты просто позволяешь этому случиться, – ядовито вторит он. – Дерьмо собачье!

Я вздрагиваю от его громкого крика. Он поворачивается и бьет кулаком по стене, отчего я потрясенно ахаю.

Спрыгнув с кровати, я одергиваю юбку и осторожно приближаюсь к его спине.

– Эмерик.

Он оставляет еще одну вмятину в стене, затем еще одну, и еще, и еще. Его руки напрягаются от ударов, когда пыль и каменная крошка взрываются вокруг него.

– Эмерик, прекрати!

Тяжело дыша, он опирается предплечьем о стену, прижимается лбом к сгибу локтя и наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня.

– Кто из этих ублюдков лишил тебя девственности?

– Никто из Ле-Мойна. – Я подхожу к нему ближе на расстояние вытянутой руки. – Я была уже…

«Использованной. Испорченной».

Он протягивает руку и притягивает меня к себе, зажимая между своей вздымающейся грудью и стеной.

Кровь и пыль покрывают костяшки его пальцев, которыми он нежно гладит меня по щеке.

– Ты еще многое мне не рассказала.

О большем количестве мужчин, которые использовали меня, о большей правде, которой я хочу с ним поделиться. Я расскажу ему все, потому что он ни разу не оттолкнул меня, ни разу не посмотрел на меня с отвращением.

Касаясь пальцами моей щеки, Эмерик прижимается к моему лбу своим и тихо говорит:

– Мне хочется выпороть тебя за то, что ты ни черта не знаешь об изнасиловании.

Но я учусь различать. Учусь, кому можно доверять и кого просить о помощи. Я всегда думала, что самое безопасное место – это моя голова, где никто не сможет причинить мне боль. Но, стоя между разрушенной стеной и разъяренным человеком, который ее повредил, я чувствую себя в безопасности как никогда прежде.

Я льну к его руке и встречаю страстный взгляд.

– Я доверяю тебе.

Все мои отвратительные секреты наконец-то настигли меня. Но впервые в жизни мне не приходится сталкиваться с ними в одиночку.