Что-то сегодня не так. Войдя в аудиторию 1А, я ощущаю странное напряжение в воздухе. Прескотт и Себастьян сидят в противоположных концах класса. Очень странно. Как и то, что их устремленные на меня взгляды полны нескрываемой досады. Мистер Марсо стоит за своим столом и тоже мрачно на меня смотрит. Но в его выражении есть что-то еще.

Чего я не замечала последние пять недель.

Он смотрит так, будто представляет, как шлепает меня. В его глазах мерцает едва уловимый уголек, такое чувство, будто он какое-то время тлел, разгорался и набирал силу под его густыми ресницами, а теперь стал слишком большим, и его невозможно сдержать.

Наверное, мне так только кажется, но я определенно ощущаю внутри себя вибрацию мрачных, тяжелых басов.

Я не свожу с него глаз, когда иду к своему месту, когда он начинает лекцию и ведет занятие в течение следующего часа обсуждений. В те бесчисленные моменты, когда мы встречаемся взглядами, я ощущаю его ответную реакцию, словно его что-то тревожит и ему не терпится это обсудить.

– Каждую минуту, когда вас нет в школе, вы должны практиковаться на своем инструменте. – Произнося это, он удерживает мой взгляд.

Сейчас, когда наступил октябрь, нам нужно подготовиться к ряду мероприятий, самое масштабное из которых – праздничный концерт камерной музыки. Пока мистер Марсо просматривает календарь выступлений, я вспоминаю, что он еще не выбрал солиста-пианиста. Я знаю, что я лучшая, но не уверена, согласен ли он с этим. Он всегда в грубой и унизительной форме оценивает мои способности, что подталкивает меня прилагать больше усилий, становиться еще лучше и угождать ему.

Он продолжает наблюдать за мной, пока говорит. Я, как всегда, первая отвожу глаза, потому что от его проницательного взгляда кружится голова. Но когда снова возвращаю свое внимание на мистера Марсо – а я всегда так делаю, – то замечаю, как подрагивают его пальцы и как он облизывает языком нижнюю губу. Все это только подтверждает, что я не единственная, кто ощущает это покалывающее напряжение, это сильное притяжение между нами.

Что изменилось? Как мужчина может сначала выпороть и поцеловать меня, потом в течение пяти недель отвергать, а теперь смотреть с вожделением?

К тому времени, как звенит последний звонок, и класс пустеет, я стала такой чувствительной к жару в его глазах, что ему даже не нужно говорить, чтобы я оставалась на месте. Как только мы остаемся одни, он одним взглядом парализует меня. Беззвучная команда. «Не двигайся».

Уверенными, целенаправленными шагами он приближается к моему столу, хватается за его края и наклоняется вперед, вторгаясь в мое личное пространство, словно хищник.

Он смотрит на меня, я смотрю на него, и все мое тело начинает покалывать.

– Мистер Марсо? – Господи, у меня сейчас сердце выпрыгнет из груди. – Что вы делаете?

– Расскажи мне о Прескотте Риваре.

Душа уходит в пятки.

– Что, простите?

Он ударяет кулаком по столу, и эхо разносится по классу в такт его низкому тембру.

– Отвечай!

Я втягиваю голову в плечи, а во рту пересыхает. Неужели он узнал? Сегодня вечером я снова должна встретиться с Прескоттом. Что, если этот гребаный придурок настучал на меня? Но с чего бы ему это делать? Тогда Прескотт окажется в таком же дерьме, что и я.

«Веди себя спокойно. Мистер Марсо ничего не знает».

– Прескотт мой главный конкурент на поступление в Леопольд. Но я лучше…

– Я не об этом. – Его голос переходит в спокойную тесситуру. – Расскажи мне о ваших отношениях за пределами школы.

Я открываю рот, чтобы солгать, но не могу подобрать слова. Не знаю почему, но я просто не могу ему врать. Поэтому говорю как есть:

– Я его ненавижу.

– Почему?

– Он разъезжает на крутой тачке, снисходительно всем улыбается и ведет себя как использованный тампон.

Мистер Марсо приподнимает вопросительно бровь.

– Использованный тампон?

– Да. Как тампон. Использованный, противный, липкий… тампон.

Он проводит пальцами по своим губам и смотрит на меня так, будто я говорю на непонятном ему языке, затем опускает руку на стол и прищуривается.

– Объясни, что ты имеешь в виду.

– Вы действительно хотите, чтобы я?.. Ладно, хорошо. Тампон – отвратительная вещь. Он набухает и расширяется от крови. С него повсюду капает, и он жутко воняет, и…

– Погоди. Почему Прескотт отвратителен?

– Вы еще спрашиваете?

Он выпрямляется, засовывает руки в карманы и впервые за несколько недель слегка улыбается мне.

– Нет, пожалуй, мне понятно.

Нас окутывает тишина, но она полна звуков. Воздух настолько заряжен и наполнен биением наших сердец, что я теряюсь в музыке, которая звучит между нами. Его взгляд… Боже мой, в нем столько секса. Не в том плане, что он хочет трахнуть меня. Да, скорее всего, он думает об этом, но его взгляд излучает нечто большее. Будто мы могли бы провести остаток жизни, просто глядя вот так друг на друга и разделяя особую близость, при этом неважно, будет у нас секс или нет.

Вот это-то я все никак и не могу понять. Сама мысль о сексе с ним приводит меня в замешательство. Но мне не нужно это понимать или анализировать. Я это чувствую.

Ритм нашего дыхания играет на заднем фоне тихую мелодию желания и страсти, и, хотя эти сексуальные обертоны совсем необязательны в нашем молчаливом общении, они добавляют динамики и пикантности в самое сердце нашей музыки.

– Мистер Марсо? – Я потираю ладонями бедра и, удерживая его взгляд, шепчу: – Вы излучаете ноты.

На его лбу появляются морщинки, и он растерянно трет шею.

– Что?

– Я чувствую ваши ноты. Здесь. – Прикасаюсь к своей груди, и мой голос дрожит. – Они мрачные и завораживающие, как ваше дыхание и биение вашего сердца.

Он делает шаг назад, затем еще один и еще. Расстояние не имеет значения. Я все равно его слышу. Все равно чувствую его. Он внутри меня.

Отвернувшись, он начинает бесцельно расхаживать по классу. В конце концов оказывается у своего стола и возится с ноутбуком.

– Сегодня ты работаешь над «Концертом для фортепиано № 2» Прокофьева, – говорит он, стоя ко мне спиной. – Иди, разогрейся.

Блин. Это очень напряженное произведение, требующее невероятного внимания. Поэтому он его выбрал? Чтобы отвлечь меня?

Мою грудь сдавливает разочарование, я встаю из-за парты и выполняю его указание.

Следующие четыре часа я терплю его шлепки по рукам и резкую критику моего исполнения и все это время сожалею о том, что поделилась с ним своими чувствами. Мне следовало сначала осмыслить и подобрать слова, прежде чем выдавать наполовину сформулированную чушь на суд его непредсказуемости, в нелепой надежде, что это зацепит и сохранит его привязанность ко мне.

В семь вечера, и ни минутой позже, он отправляет меня домой, пожелав в своей неизменной и душераздирающей манере:

– Хорошего вечера, мисс Вестбрук.

Вот только я не могу пойти домой. Полчаса спустя я сижу на пустыре неблагополучного района на заднем сиденье «кадиллака» Прескотта и наблюдаю, как он натягивает презерватив в седьмой раз с начала учебного года.

Я могу это сделать. Пока он не трахает меня в задницу, чего он никогда и не пытался, я буду терпеть. Я всегда терплю.

– Меня здесь быть не должно. – Он лезет мне под юбку.

Мое тело онемело, но недостаточно. Я чувствую, как он просовывает пальцы под резинку моих трусиков, ощущаю запах его похоти, которой он дышит мне в лицо.

– Меня сегодня посадили под домашний арест. – Он стягивает нижнее белье вниз по моим ногам. – На два месяца.

Пронзительная пустота отдается звоном в ушах. Все кажется слишком тихим, слишком безжизненным, когда рядом нет мистера Марсо.

– Но я найду способ с тобой встречаться.

Он толкает меня на спину.

Я не могу сделать это снова. Не смогу вынести его прикосновений, толчков, звуков удовольствия. То, что он со мной делает, – это не изнасилование, но все равно кажется нежеланным действием против моей воли, которого я с ужасом жду. Если я откажу ему, он заставит меня силой. Может быть, на этот раз мне и удастся отвертеться от Прескотта, но что станет с моими счетами и моим будущим?

Прескотт раздвигает мои ноги, но я снова свожу их вместе.

– Что ты делаешь?

Стоя на коленях, он нависает надо мной и стягивает свои брюки вниз по бедрам.

Последствия моего выбора совершенно нелогичны. Если я не раздвину ноги, то могу потерять свой дом и превратиться в наркоманку, как моя мама. Если позволю Прескотту делать то, что он хочет, у меня появится шанс добиться чего-то хорошего. Какой бред.

Я отталкиваю его.

– Я не хочу этого.

Но на самом деле хочу. Хочу, но по-другому, не навязчиво, не грубо, не требовательно. Я хочу установить с мужчиной такую же связь, какая существует между музыкой и слушателями. Эмоциональную. Глубокую. Взаимную.

Я хочу этого с тем, кому я небезразлична.

– В чем дело? – Прескотт втискивается своими бедрами между моих ног и ловит мои размахивающие руки.

– В этом. – Я упираюсь предплечьями в его грудь. – В тебе.

Издалека доносится хриплый рокот двигателя, с каждой секундой он становится громче и ближе, отдаваясь вибрацией в моем теле.

Волоски на руках встают дыбом, и я напрягаю зрение, вглядываясь в темноту заднего сиденья, но не в силах ничего разглядеть.

– Это что?.. – Я хватаю Прескотта за плечи, когда он забирается на меня. Я пытаюсь скинуть его с себя, но тщетно. – Это звук GTO?

– Да хрен его знает. – Он сжимает свой член и пытается запихнуть в мое влагалище. – Замри.

Рокочущая машина уже близко. Достаточно близко, чтобы остановиться на улице. Достаточно близко, чтобы Прескотт поднял голову и выглянул в заднее стекло.

– Черт, – шепчет он. – Здесь кто-то есть.

Кровь леденеет в жилах. «Он ищет меня?» Я судорожно хватаю ртом воздух и толкаю застывшего Прескотта в грудь.

«Он не должен видеть меня такой. Он не может. Не может!»

Я пинаюсь и брыкаюсь, стараясь поправить задранную юбку, но не в силах сдвинуть с себя Прескотта.

– Отодвинься!

О господи, я не могу сдвинуть ноги.

За спиной Прескотта распахивается дверь, внезапно вспыхнувший свет больно режет глаза. Из темноты улицы возникает чья-то рука и в мгновение ока выдергивает Прескотта из машины, он отлетает назад и исчезает в кромешной тьме ночи.

Хриплые стоны боли гармонируют с урчанием работающего на холостом ходу GTO. Я хватаюсь за юбку и одергиваю ее вниз, не сводя испуганного взгляда с открытой двери.

Я слышу приближающиеся шаги и хруст гравия под ботинками. Черные брюки, жилет, затем и галстук заполняют дверной проем. Мистер Марсо наклоняется и встречается со мной взглядом, и все, что я вижу, – убийственную синеву его глаз.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Это конец. С таким же успехом он мог бы убить меня, потому что моя жизнь сейчас закончится.

Никакого Ле-Мойна. Никакого Леопольда. Никакого будущего. Никакой больше музыки с мистером Марсо.

Он тычет пальцем в сторону улицы и орет:

– Быстро тащи свою гребаную задницу в мою машину!