– Это ты во всем виновата!

Внутри меня все переворачивается от пронзительного крика матери, но именно ненависть в ее темных глазах заставляет сердце кровоточить.

Я даже не знаю, в чем меня обвиняют. Она ворвалась в мою комнату посреди ночи, включила свет и разбудила меня своими безумными воплями.

Лежа на диване, который заменяет мне кровать, я сворачиваюсь калачиком на боку и прижимаю Шуберта к груди.

– В-в чем я виновата?

Месяц назад она вернулась в слезах из-за того, что ее бросил парень. И с того дня она все не успокоится.

– Если бы не твое… твое… – Она расхаживает по гостиной и спотыкается о собственные ноги, дергая себя за коротко стриженные пряди волос. – Гребаная эгоистка.

Когда-то она была красивой, нежной, с соблазнительной фигурой и довольным блеском в глазах. Но наркотики и горе потери иссушили ее тело до костей и ожесточили. Увидев ее, папа был бы убит горем так же, как и я.

Если я не поступлю в Леопольд, если никогда не смогу сбежать из Тримейя, закончу ли я так же? Всякий раз, думая о будущем, я представляю себя привязанной к Лоренцо и его жестокости. Как мне не впасть в наркотическую зависимость, чтобы избежать его мучительных прикосновений? Такое будущее ужасает меня, но в то же время закаляет. Я выберусь отсюда, чего бы мне это ни стоило.

Спотыкаясь, мама бродит по комнате, царапая осунувшееся лицо, словно пытаясь убрать то, чего там нет. Должно быть, она приходит в себя после того, что приняла, и у нее начинается ломка.

Она винит в этом меня. В своем несчастье. Я – причина, по которой она подсела на наркотики, живет в нищете, не может найти работу или удержать парня.

Полагаю, в какой-то степени я действительно виновата в ее страданиях. У меня сердце разрывается от желания броситься к ней, обнять и утешить. Но она терпеть не может, когда я проявляю чувства.

Из задней части дома раздаются шаги. Я утыкаюсь носом в успокаивающий запах шерстки Шуберта и стараюсь выровнять дыхание.

В гостиную вваливаются Лоренцо с Шейном, оба в футболках и джинсах. Они куда-то собрались или откуда-то пришли? Часы на прикроватном столике показывают 3:15 утра. Я протираю глаза, через пару часов мне уже нужно собираться в школу.

Лоренцо обходит мою маму стороной, в то время как Шейн подходит к ней и убирает ее руки от лица.

– Мам, прекрати. Ты делаешь себе больно. – Он поправляет лямки ночной сорочки на ее костлявых плечах и сердито смотрит на меня. – Почему ты позволяешь ей это делать?

Серьезно? Я сажусь, держа Шуберта на коленях.

– Не я пичкаю ее наркотой.

Лоренцо откидывается на противоположном конце дивана и с интересом наблюдает за моей мамой. Дрожащей рукой я поглаживаю шерстку Шуберта. «Лоренцо не станет ко мне приставать. Скорее всего, он даже на меня не посмотрит».

Каждый раз, возвращаясь домой, мама устраивает настоящий скандал, но в ее присутствии я чувствую себя в безопасности. Они с Шейном не верят моим обвинениям в том, что Лоренцо постоянно причиняет мне боль, но при них он всегда ведет себя тихо. Я избегала рева его мотоцикла по дороге в школу и обратно, и он еще ни разу не прикоснулся ко мне с тех пор, как мама вернулась домой. Тем не менее воздух буквально искрится от исходящего от него нетерпения.

На мгновение мамин взгляд смягчается, когда она смотрит на Шейна, но потом ее глаза останавливаются на мне.

– Ты забрала у меня все.

К горлу подкатывает комок, и мне становится трудно дышать.

Она подходит ко мне, почесывая свою костлявую руку.

– Лучше бы ты никогда не рождалась.

Глаза пощипывает от слез. «Это в ней говорят наркотики».

Она делает еще один шаг, на этот раз более уверенный. Ее взгляд проясняется и становится жестким.

– Я тебя ненавижу, маленькая эгоистичная сучка.

Слезы застилают глаза, и, хотя она говорила мне подобные слова тысячу раз, я все равно пытаюсь до нее достучаться.

– Я люблю тебя, мама.

С криками она бросается на меня, но Шейн ловит ее, обхватив рукой за талию.

– Ненавижу тебя. Ненавижу. – Она вырывается из его хватки, пытаясь добраться до меня, отчего ее грудь вываливается из тонкой ночной сорочки. – Ты разрушила мою жизнь!

– Тише, мам. – Шейн вытаскивает ее из комнаты. – Сейчас я дам то, что тебе нужно.

Ей не нужны наркотики, которыми он собирается ее накачать. Ей нужна работа, увлечения и сила воли, черт побери.

Я сворачиваюсь калачиком с Шубертом и, уставившись в потолок, стараюсь сдержать слезы. Может, мне тоже нужна сила воли.

Ее крики эхом разносятся по дому и в конце концов переходят в рыдания.

– Он любил ее больше. Он забрал у нас все, Шейн, и отдал ей.

Мое сердце сжимается в груди, и слезы градом катятся по щекам. Я жду, когда диван прогнется, и, когда это случается, Шуберт вырывается из моих рук.

Лоренцо отталкивает мои ноги своим бедром, затем наклоняется и опрокидывает меня на спину, татуировка «Уничтожу» перекатывается по напряженным мышцам шеи.

– Думаешь, сможешь избегать меня вечно?

– Таков план.

Я толкаю его в грудь, и новые ручейки слез щекочут мои уши.

Его черные глаза превращаются в опасные омуты.

– Такая охренительно красивая.

Он просовывает руку мне между ног, но кокон из одеял мешает ему. На мгновение я представляю, как открывается входная дверь и на пороге появляется мистер Марсо с мечущим молнии взглядом. Бьюсь об заклад, Лоренцо испугался бы его и, возможно, оставил бы меня в покое.

Но мистер Марсо не вернется в Тримей. Ни сегодня. Ни когда-либо.

В порыве гнева я пинаюсь и отталкиваю Лоренцо, нанося удары по ребрам и пытаясь выпутаться из одеяла, чтобы сбежать. Он хватает меня за колени, обездвиживая их. Я царапаю его руки и задыхаюсь, сердце бешено колотится в груди.

Тяжелая поступь Шейна возвещает о его приближении, и мы оба замираем.

Лоренцо убирает руки, садится прямо и смотрит перед собой как раз в тот момент, когда Шейн заходит в комнату.

– Слишком близко сидишь, придурок. – Шейн отвешивает Лоренцо оплеуху. – Отодвинься.

Я облегченно выдыхаю и поправляю одеяла вокруг себя.

– Да я все равно собирался домой.

Лоренцо встает и обменивается с моим братом прощальным рукопожатием: сначала дав пять, а затем соприкоснувшись кулаками.

Когда дверь за Лоренцо закрывается, Шейн плюхается на диван рядом со мной и достает из кармана пачку сигарет.

Адреналин бушует в моих венах, и меня потряхивает мелкая дрожь.

– Я не хочу, чтобы он приходил сюда.

– Закрой, на хрен, свою варежку, Айвори.

Он прикуривает сигарету и вальяжно откидывается на спинку дивана.

Я решаю попробовать новое слово:

– Шейн, он меня насилует.

Его лицо краснеет, затем мрачнеет, и он тычет сигаретой в сторону двери.

– Этот парень спас мне жизнь в Ираке. – Он повышает голос, его руки трясутся. – Если бы не он, меня бы здесь не было. Так что помни об этом, пока расхаживаешь в своих коротеньких шортиках и дразнишь его своими гребаными сиськами. Помни, что я жив только благодаря этому парню.

Я уже слышала эту историю, но спасение чьей-то жизни не дает ему право заниматься сексом с сестрой спасенного. И разве братья не должны защищать сестер? Может, он считает, что я не достойна такой любви.

Я плотнее закутываюсь в одеяло и тихо возражаю, хотя это совершенно бессмысленно:

– Я не расхаживаю, и у меня не так много одежды. Это мамины шорты.

– Еще одна вещь, которую ты у нее забрала.

Может, он ударит меня, и тогда мистер Марсо доложит о новых синяках, но, черт возьми, я просто не могу больше молчать.

– Я оплачиваю счета. Не ты. И не она. Мама ни разу не поинтересовалась моей учебой или тем, где я беру деньги. Я, вообще-то, задницу надрываю, чтобы мы не потеряли этот дом.

Шейн затягивается сигаретой с напряженным выражением лица.

– Да, держу пари, ты вкалываешь, не жалея задницы. Где ты берешь деньги? – Он искоса смотрит на меня. – Ты, мать твою, занимаешься проституцией?

Чувство стыда обжигает горло. Я отрицательно качаю головой. Господи, если бы он узнал? Я даже думать не хочу, что бы он тогда сделал.

– Да пошло оно все. – Он встает и стряхивает пепел на пол. – И ты пошла к черту. – Шейн направляется к входной двери, открывает ее и оборачивается на меня через плечо. – Знаешь, а мама права. Отец продал наше будущее, чтобы купить твое. Он действительно любил тебя больше.

Дверь за ним с грохотом захлопывается, вызывая у меня новые слезы.

Я понимаю. Правда. Их обида на меня исчисляется двумя сотнями тысяч долларов.

Когда я выключаю свет и возвращаюсь на диван, Шуберт присоединяется ко мне, мурлыча и прижимаясь носом к моей груди в темноте. Иногда мне кажется, что любовь Шуберта – это продолжение папиной любви. Папа выбрал его, удивив меня этим подарком, и умер на следующий день. Он будто знал, что это произойдет, и хотел убедиться, что часть его сердца осталась со мной, чтобы утешить меня, когда я буду нуждаться в нем больше всего.

Но я не думаю, что папа любил меня больше, чем их. Он просто пытался помочь мне получить достойное образование. Хотя могу представить, что они должны чувствовать. Я с трудом могу дышать после того, как мистер Марсо отверг меня, а это даже близко не было любовью.

По крайней мере, мистер Марсо не отменил индивидуальные занятия. Я должна бы радоваться этому, но последние пять недель только злили меня. Доводили до белого каления. Его сугубо профессиональное общение и безразличное отношение ежедневно напоминали мне о том, что я недостаточно хороша.

Недостаточно хороша для Леопольда.

Недостаточно хороша, чтобы рискнуть и завести со мной отношения.