– Все кончено. – Я с грохотом опускаю пивную бутылку на мамин стеклянный стол и морщусь от характерного хруста. Проклятье. Провожу пальцем по сколу и виновато смотрю на нее. – Прости, мам.

– Да бог с ним, с этим дурацким столом. Я беспокоюсь о тебе. – Она закупоривает бутылку вина и пересекает кухню, чтобы сесть рядом со мной, держа в руке бокал красного вина. Поставив его на стол, мама крутит ножку, пока обдумывает свои слова. – Я знаю, что ты был несчастлив какое-то время, но то, что происходит сейчас, – совсем другая история. Последние несколько недель ты вспыльчивая и угрюмая заноза в заднице.

Пять недель, если быть точным.

Пять недель с того дня, как я поцеловал Айвори. Как ощутил ее кожу под своими руками. С тех пор, как наказал ее тем способом, который был необходим нам обоим. Пять мучительных недель с того момента в парке, когда отослал ее домой, чувствуя, как меня охватывает горькое сожаление.

– Родной. – Она кладет руку мне на предплечье и крепко сжимает. – А Джоан в курсе, что все кончено?

Джоан все еще пишет мне сообщения, но я на них не отвечаю. Я знаю, чего она хочет, она знает, чего хочу я, и ни один из нас не желает пойти на компромисс.

– Она по-прежнему упрямо отказывается принять мои условия. – Я провожу рукой по отросшим прядям волос, которые падают мне на лоб. Черт, мне нужно подстричься. – Но это не имеет к ней никакого отношения.

– Правда? – Настойчивый взгляд маминых голубых глаз блуждает по моему лицу в поисках ответа. – Дело ведь не в твоей машине?

– Нет, машину вернули вчера вечером.

Хотя происшествие с машиной конкретно подпортило мне настроение. Проводив Айвори взглядом, я вернулся на стоянку, а моего «понтиака» и след простыл. Его просто взяли и угнали. Мне пришлось звонить Деб, чтобы она отвезла меня в полицейский участок. А когда она высадила меня у моего дома, я заявил ей, что не собираюсь ее трахать. Мне следовало быть с ней более любезным за то, что подвезла меня и помогла с мужем Беверли Ривар, но я был слишком расстроен, чтобы приглашать ее в дом.

В тот день я потерял в парке не только GTO.

Копы нашли мою машину, она была полностью выпотрошена изнутри. Потребовались недели, чтобы привести ее в идеальный вид.

Но Айвори… Моя ладонь сжимается вокруг бутылки. Я прилагаю все усилия, чтобы то, что было между нами, не повторилось. Влечение остается, оно стало сильнее и горит как раскаленный уголь. Оно обжигает, когда я сажусь рядом с ней на скамью у рояля, рассыпается искрами, когда шлепаю ее по запястьям за пропущенную ноту, шипит и потрескивает каждый раз, когда мы встречаемся взглядами.

Первая неделя наших с ней индивидуальных уроков пролетела так быстро, что мои нервы до сих пор на пределе. Если бы я не отступил, сейчас она была бы в моей постели, ее юное тело извивалось и вспыхивало бы от моего ремня, а огромные восторженные глаза молили бы меня о том, что я не могу ей дать: о Леопольде, об открытых, законных отношениях, о моем сердце…

Она слишком молода, чтобы отделять секс от любви, а я потерял интерес ко всему, кроме физического удовольствия.

«Но как только ты получишь то, что хочешь, ее недоверие к мужчинам станет непоправимым».

Мама изучает меня по-матерински проницательным взглядом. Ее нежное лицо обрамлено черными волосами, ниспадающими до плеч. Она подхватывает конец выбившейся пряди и проводит им вдоль подбородка, наблюдая за мной. Я пью пиво и игнорирую ее.

– Ты кого-то встретил.

Мама опускает руку и склоняет голову набок.

«Ну началось».

– Нет, я…

– Эмерик Майкл Марсо, не смей лгать своей матери.

Я встаю и отхожу к кухонной столешнице, прислоняюсь к ней и ставлю бутылку на выступ.

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой, мама.

Я хочу, но, если произнесу это вслух, мои слова станут реальностью.

В дверях кухни раздаются шаги.

– Что ты не хочешь обсуждать?

В кухню заходит отец, очки для чтения сдвинуты на кончик носа, а сам он уткнулся в телефон.

– Эмерик кого-то встретил. – Она улыбается поверх бокала с вином и не сводит с меня глаз.

Не отрывая взгляда от телефона, он проходит мимо мамы и нежно касается ее шеи.

– Будем надеяться, что она окажется лучше предыдущей.

Лучше? Джоан – это реальность. Айвори же как дурманящий сон, посещающий мужчину по ночам, как окутанная тьмой сумерек мечта, надежно спрятанная в самых укромных уголках сознания. Но при дневном свете она – опасная фантазия, вызывающая осознанное желание грешить.

– Ну и кто она? – интересуется мама, потягивая вино.

– Она под запретом, – поспешно отвечаю я и перевожу тему, обращаясь к отцу: – Как там тот новый врач, которого ты нанял в клинику?

– Он… в порядке. – Его ответ звучит сдержанно.

Разумеется, он понимает, что я увиливаю от разговора.

Папа убирает телефон в карман и садится на стул за круглым столом напротив мамы.

– Эта женщина замужем?

Я качаю головой и гляжу себе под ноги.

Сейчас вечер субботы. Предполагалось, что я буду находиться в номере отеля во Французском квартале, связывать веревками огромные сиськи Хлои, пороть задницу Деб и от меня будет разить сексом. Но как только я забрался в салон GTO, мои мысли вернулись к Айвори. На автопилоте я взялся за руль и уже через несколько минут оказался на подъездной дорожке родительского дома в Гарден-Дистрикт.

Потому что мне нужно поговорить об этом. Если в этом мире и есть кто-то, кому я могу доверить этот разговор, то они находятся в этой комнате. Моим родителя известно о сделке, которую я заключил с Беверли, а также о каждой непристойной детали моих отношений с Джоан. Они ни разу не осудили меня. Черт побери, они наняли команду юристов, которые убедили Джоан снять обвинение в изнасиловании.

– Она?.. – В мамином тоне слышится тревога. Затем приходит осознание. – О нет, Эмерик.

До того как мама стала проректором колледжа Леопольда, она работала учительницей в старших классах. Когда я был мальчишкой, миссис Лора Марсо была слишком хорошенькой, и я чувствовал себя некомфортно в окружении толпы ее поклонников-подростков, включая парней, с которыми я водился. Даже в свои пятьдесят с хвостиком она по-прежнему привлекает внимание молодым лицом, теплой улыбкой и нежным взглядом.

Теперь эти глаза впиваются в меня, потому что она прекрасно понимает, что я не договариваю.

Я поворачиваюсь к столешнице и упираюсь руками в гранитную поверхность, мои плечи опускаются под тяжестью моих слов.

– Все кончено.

– Что именно? – Ее полный беспокойства голос доносится до меня из-за спины.

– Сядь, – не так ласково велит отец.

Я допиваю пиво, беру еще одну бутылку и сажусь на стул между родителями.

– Она ученица выпускного класса в Ле-Мойн. – Позволяю своим словам осесть в их сознании, затем продолжаю: – Когда она вошла в мой класс в первый учебный день… клянусь богом, я принял ее за учителя. – Я провожу рукой по лицу и делаю еще один глоток хмельного напитка. – Она совершенно не похожа на старшеклассницу.

Мама перегибается через стол и кладет свою руку мне на запястье.

Родители не перебивают, пока я рассказываю о финансовом положении Айвори, о ее музыкальном таланте, о своих подозрениях в жестоком обращении, о моем визите к Стоджи и ее желании учиться в Леопольде. Они обмениваются встревоженными взглядами, когда я упоминаю о поцелуе в парке и последних пяти неделях ада. Я даже признаюсь, что после индивидуальных занятий с ней катался по улицам, пытаясь проследить ее путь к автобусной остановке. Но она всегда ходит разными маршрутами, и чаще всего я ее вообще не вижу.

Я борюсь с желанием умолчать о самом важном, но потребность в полной откровенности одерживает надо мной верх.

– Я отшлепал ее. В классе.

Их лица бледнеют, но никто не спрашивает, было ли это по обоюдному согласию. Родители безгранично доверяют мне, отчего я с легкостью выкладываю последнюю часть истории:

– Моя коллега застукала нас, когда Айвори сидела у меня на коленях. – «Снова повторение этого гребаного Шривпорта». – Я прибегнул к шантажу.

Мама тянется за своим бокалом и допивает вино.

Когда я встречаюсь взглядом с папой, он откидывается на спинку стула, снимает очки и протирает их полами рубашки.

– Какого рода шантаж?

– Тебе лучше не знать.

– Что ж. – Мама встает и подходит к кухонной столешнице, чтобы снова наполнить свой бокал. – Ты определенно знаешь, как испытывать границы общественного признания, но я догадываюсь, в кого ты пошел. – Она возвращается к столу, сверкая глазами в сторону папы. – Твой отец любитель шлепать…

– Мам, – стону я. – Не начинай.

Она опускается на стул, выражение ее лица становится серьезным.

– Ты сказал, что она одаренная пианистка? Она заслуживает место в Леопольде больше, чем тот, кого ты хочешь, чтобы я протолкнула?

Несмотря на то что мама на пенсии, она по-прежнему раз в месяц летает в Нью-Йорк на заседания совета директоров. Даже после всего, что я ей рассказал, я знаю, что она придержит место для одного из моих протеже.

Вот уже несколько недель сделка с Беверли мучает меня. Айвори рождена для Леопольда. Не потому, что она красивая, искренняя, ее нужно спасти. Помимо всего перечисленного, я просто обязан дать ей рекомендацию, потому что она, черт возьми, лучший музыкант в Ле-Мойне.

– Вне всяких сомнений, она заслуживает этого места. – Моя грудь вздымается от страсти, звучащей в моем голосе. – Она невероятная.

– Ты в трудном положении. – Мама тянется к моей руке и сжимает пальцы. – Я тебе не завидую, но, родной, если ты продолжишь с ней отношения, они не будут похожи на то, что было в Шривпорте.

Потому что мои отношения с Джоан не были преступлением. Все происходило по обоюдному согласию и не нарушало закон. Но в случае с Айвори? На ненадлежащее поведение между учеником и учителем глаза не закроешь. Такое попадает в заголовки новостей. Даже лучшие адвокаты в мире не смогли бы спасти меня от обвинений, которые последовали бы, если бы меня застукали с ней.

– Пора минимизировать потери, сынок. – Отец водружает очки на нос и, подавшись вперед, складывает руки на столе. – Бросай эту чертову работу, раз и навсегда покончи с Джоан и уезжай из штата, если понадобится. Дерьмо из Шривпорта со временем забудется.

Мама качает головой.

– Фрэнк, не стоит говорить об этом. Наша семья наконец-то вернулась вместе в Новый Орлеан и…

– Нет, мам. Он прав.

Я вскакиваю из-за стола и выливаю в раковину недопитое пиво.

Я уже безумно опьянен Айвори Вестбрук и не знаю, сколько еще продержусь до того, как поддамся соблазну.

Я могу сохранить работу, пытаться игнорировать это запретное влечение и в конечном счете дать слабину, рискуя попасть в тюрьму. Или могу уволиться из Ле-Мойна, избавиться, черт побери, от этого искушения и никогда больше ее не видеть.

Мучительная правда сжимает болезненными тисками мое сердце. Я знаю… Боже, помоги мне, я знаю, что нужно делать.