– Насколько хорош гастроном по соседству? – интересуется мистер Марсо, когда мы покидаем магазин Стоджи.

– Самые лучшие сэндвичи в Новом орлеане.

У меня начинает сосать под ложечкой. Потому что я голодна, а не потому что иду обедать с мистером Марсо.

Вместо того чтобы повернуть к гастроному, он подходит к обочине и отпирает пассажирскую дверь блестящего черного автомобиля.

– Побудь здесь, а я схожу куплю нам обед.

Я рассматриваю эмблему GTO на крыле, отделанную деревом приборную панель в стиле семидесятых и черный виниловый салон, удивляясь, почему он ездит на такой старой машине.

– Мы не будем там обедать?

– Нет.

Он снимает «авиаторы» с ворота футболки и надевает их.

У меня все внутри тает. От жара слепящего солнца? Определенно от солнца.

Я опускаюсь в сиденье и говорю ему, что` буду есть, пока он заводит двигатель и включает кондиционер.

Он направляется к гастроному широкими шагами, а я не могу не смотреть на него, потому что, боже милостивый, я никогда не представляла его ни в чем, кроме галстука, жилета и застегнутой на все пуговицы рубашки с закатанными рукавами. Но эти синие джинсы сидят на нем как вторая кожа. Несомненно, джинсовая ткань была создана специально для него, облегая задницу и натягиваясь на бедрах при каждом шаге. Тонкая серая футболка обтягивает его накачанные плечи и спину, растягиваясь на рельефных бицепсах, совсем как у моделей в фитнес-журналах.

Мне больше по душе его официальная одежда. Она безопаснее, подобно профессиональному барьеру, который напоминает мне, что он мой учитель.

Когда мистер Марсо исчезает в гастрономе, я переключаю свое внимание на его машину. В салоне слышен гул двигателя и слегка чувствуется дым выхлопных газов. Аромат теплой корицы из пачки жевательной резинки, которая плавится на солнце на приборной панели, наполняет воздух. Подо мной жесткое сиденье, вибрирующее от силы мотора. Серебристые ручки старого радиоприемника и раздающийся из динамиков вокал Эксла Роуза. Все это так необычно, завораживающе и по-мужски.

Так характерно для него.

Это кажется нереальным – сидеть здесь. В его личном пространстве. По собственной воле.

«Это всего лишь обед».

С моим учителем. Субботним днем.

Я вытираю вспотевшие ладони о бедра, жалея, что не надела что-нибудь получше. И менее открытое.

Почему он здесь? В моем районе? Никто из Ле-Мойна и носа сюда не кажет, словно бедность может испачкать их дорогую обувь, или типа того. И все же он здесь. Чего он хочет?

К тому времени, как мистер Марсо возвращается, мои нервы напряжены до предела.

– Куда мы поедем? – спрашиваю я.

– Прямо по улице.

Он крепко сжимает руль и вливается в поток машин, медленно, уверенно, будто владеет этой дорогой и у него полно времени.

Спустя минуту он заезжает в парк Луи Армстронга и кладет солнцезащитные очки в подстаканник. Мы немного прогуливаемся пешком до тенистой скамейки, где садимся бок о бок и уплетаем сэндвичи из «Лакомого кусочка». Толстый кусок хлеба с мясом и сыром едва удается удержать двумя руками.

Я расправилась с половиной сэндвича, когда у меня начинает болеть желудок. Я заворачиваю остатки, вытираю рот салфеткой и смотрю на заросший зеленью пруд с утками.

– О чем вы говорили со Стоджи?

– О тебе.

Наверное, я должна удивиться его честности, но это не так. Он всегда был со мной прямолинеен, и я попала в зависимость от этой черты его характера. Если бы я только могла быть такой же. Я хочу все ему рассказать. Но тогда он доложит обо мне. Почему он еще этого не сделал?

Мистер Марсо откусывает еще кусочек, и я наблюдаю украдкой за движениями его челюсти и горла, пока он жует. Странно наблюдать, как ест мужчина. Я никогда этого не делала осознанно. Такое чувство, будто я вторгаюсь в его личную жизнь.

Когда он откусывает очередной кусочек, я понимаю, что он не собирается вдаваться в подробности.

– О чем именно?

Он глотает и улыбается.

– Действительно очень вкусно.

Еще кусочек. Потом еще.

Парк почти пустой, за исключением двух молодых чернокожих парней, которые прогуливаются на другой стороне пруда. Солнце слишком высоко и довольно сильно припекает для неспешной прогулки.

– Мистер Марсо…

Он продолжает игнорировать меня, пока заканчивает свой обед, запивая водой из бутылки. Затем откладывает мой недоеденный сэндвич в сторону, выбрасывает мусор и откидывается на спинку скамьи рядом со мной, расслабленно положив руки на бедра.

– Я поинтересовался у него, как оплачиваются твои расходы на проживание.

Господи, да он как собака, вцепившаяся в кость. Я откручиваю и закручиваю крышку на бутылке с водой. Чтобы подумал обо мне Стоджи, если бы знал, чем я занимаюсь? А мистер Марсо? Он, наверное, отшлепал бы меня, а потом отчислил из школы. У меня сердце екает при этой мысли.

– О чем еще вы разговаривали?

Он поворачивается ко мне лицом.

– Скажи мне, почему я здесь?

Чтобы закончить тот почти поцелуй? А хочу ли я этого? У меня начинают дрожать руки.

– Не знаю.

– Нет, ты знаешь, и я хочу услышать, как ты это скажешь.

Я отвожу взгляд на пруд, но каждый дюйм моего тела сосредоточен на моем учителе. На его дыхании, на тиканье его часов, на том, как он поднимает руку, когда касается моего подбородка и заставляет меня повернуть к нему голову.

В его глазах отражаются все оттенки неба, но вблизи они кажутся пугающе холодными. Я стараюсь сосредоточиться на чем-то более безопасном, например на утках в пруду. Но его взгляд прикован ко мне, лицо в нескольких дюймах от моего, все его тело движется, предвосхищая мои движения. Я хочу убежать, но он не позволит сделать этого.

И я хочу, чтобы он меня поймал.

Напряжение в мышцах исчезает в один миг, когда он тянет меня к себе на колени. Пульс учащается, пока мистер Марсо располагает мои ноги по обе стороны от своих, заставляя меня оседлать его. Его бедра подо мной словно мощные и поддерживающие каменные колонны.

Сидеть на нем, прижимаясь к его телу, не так уж и плохо. Гораздо безопаснее, чем быть под ним, как это обычно происходит с другими мужчинами. Но я не знаю, куда деть руки. После неловкой паузы позволяю своим пальцам прикоснуться к его футболке.

Его грудь вздрагивает под моими ладонями, рельефные мышцы напоминают камень. Я никогда не чувствовала ничего подобного.

Я набираюсь смелости поднять глаза, любуясь темной линией его подбородка и четко очерченными скулами. Голубые отблески в его сверкающих глазах рождают вспышку жара в нижней части живота и между ног. От этого ощущения мне хочется протянуть руку и провести по контуру его губ. Но я не уверена и слишком нервничаю.

Такое чувство, что между нами существуют невидимые нити, которые притягивают нас все ближе и ближе, звеня от напряжения.

Я прижимаюсь к нему.

– Вы здесь ради этого?

Он подается вперед, наклоняет голову и на выдохе касается губами моей шеи.

Меня прошибает дрожь желания. Пальцами сжимаю его футболку, бедра расслабляются на мужских коленях, а в голове бушует буря эмоций. В такой позе моя промежность рядом с твердым доказательством его желания. Этого должно было быть достаточно, чтобы я отпрянула, отстранилась от него, но я не могу. Я не хочу этого делать.

– Айвори, – выдыхает он возле моего подбородка. Скользнув руками по спине, он притягивает меня к своей груди и оставляет несколько приятных поцелуев в уголках моих губ. – Да.

Он касается меня своими мягкими, нежными и теплыми губами. Я ощущаю силу его рук на шее, затем на подбородке, когда он наклоняет мою голову и углубляет поцелуй. От первого прикосновения его языка по позвоночнику пробегает электрический разряд.

Я должна была бы сжаться от отвращения, но прикосновение его языка, его вкус и давление пальцев на голову вызывают в теле сладостное томление. Вместо того чтобы отшатнуться от ласк его языка, я подаюсь вперед, раскрывая губы шире, и полностью отдаюсь поцелую.

Из его груди вырывается стон, и я вторю ему, когда его губы восхитительно и настойчиво исследуют мои, даря неведомое до этого дня удовольствие. За последние четыре года я не знала ничего другого, кроме бесчисленных слюнявых языков, пихающихся в мой рот. Но меня никогда не целовали. Только не так. И я никогда не отвечала на поцелуи. Никогда не испытывала такой близости с мужчиной, думая при этом: «Только не останавливайся».

Он притягивает меня еще ближе, требуя, чтобы я оставалась с ним. Насколько это безумно, то, что я не хочу быть где-то еще? Я даже не могу закрыть глаза из-за страха, что он исчезнет.

Густые черные ресницы отбрасывают тени на его скулы. Мускулы на его лице сокращаются от настойчивых движений языка.

– Ты безумно красивая, – шепчет он мне в губы, затем с новой силой набрасывается на мой рот.

Его грудь и бедра прижимаются к моим. Мои вдохи становятся резче, а из его горла вырываются стоны удовольствия.

– Я не могу держаться в стороне. – Еще один одурманивающий поцелуй. – Хочу тебя. – Он покусывает мою нижнюю губу, проводит языком по ней с внутренней стороны, затем прижимается своим лбом к моему. – Ты заставляешь меня желать того, что я не могу получить.

Я подаюсь вперед, чтобы снова слиться с ним в поцелуе, но он останавливает меня, зажав подбородок между своими пальцами.

– Мы должны остановиться.

Мистер Марсо зарывается пятерней в мои волосы, отстраняясь от меня и оставляя на щеках легкое покалывание.

Я кладу ладони на его влажную от пота грудь.

– Я поцеловала вас не для того, чтобы повысить свои шансы на поступление в Леопольд.

– О, Айвори. – Он скользит дрожащими руками по моей шее, плечам и вниз по рукам. – Такая юная и непосредственная. – Обхватывает мои бедра чуть ниже края шорт и сжимает мою задницу. – Такая совершенная.

Его твердая длина пульсирует напротив моей промежности, прикрытой короткими шортами. Почему это не вызывает у меня рвотного рефлекса? Почему я не сворачиваюсь калачиком и не пытаюсь мысленно погрузиться в свое безопасное место?

Почему мне хочется расстегнуть молнию на его джинсах и посмотреть на эту таинственную часть его тела? Почему меня переполняет желание взять ее в руки и заставить его тело извиваться от удовольствия?

– Все должно закончиться прямо сейчас.

Он обхватывает меня за талию и усаживает на скамейку рядом с собой.

От его слов мне становится трудно дышать. Больше никаких прикосновений? Никаких поцелуев?

– Что? Почему?

– Это безрассудно. Опасно.

Он наклоняется вперед и упирается локтями в колени, устремляя взгляд на парк.

– Из-за мисс Августин?

– О ней можно не беспокоиться, но на ее месте будут другие. – Он смотрит на меня суровым, холодным взглядом. – Всегда есть тот, кто наблюдает, ждет, чтобы разрушить благополучную жизнь, которой у него нет.

Никому не нужна моя жизнь, и людей не волнует, что происходит в Тримейе.

– Вы можете приезжать сюда и целовать меня, когда…

– Айвори, я не школьник. И это не невинные поцелуи за трибунами. – В мгновение ока он прижимается своей широкой грудью к моей груди и сильно сжимает пальцами мою шею. – То, что я хочу сделать с тобой, может вызвать у тебя кошмары.

Он пытается напугать меня, но не перекрывает кислород. Он сам назначает наказания, и моя болезненная фантазия жаждет его шлепков. Он не вызывает у меня кошмаров. Он заставляет меня парить в облаках, как во сне.

Мистер Эмерик отпускает мою шею и отсаживается на край скамьи, оставляя между нами расстояние в два фута. Мои руки дрожат от желания потянуться к нему, тело жаждет забраться обратно к нему на колени и оказаться в безопасности его объятий. Впервые в жизни я хочу, чтобы мужчина прикоснулся ко мне, а он… отвергает меня?

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – шепчу я, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез.

– Я не спрашивал твоего мнения.

Его отказ обжигает, как раскаленный уголь, лишая меня кислорода и наполняя глаза слезами.

– Дерьмо. – Он смотрит в мои влажные от слез глаза, его лицо бледнеет под капельками пота. – Ты не можешь в меня влюбиться.

– Не могу… что? – Ахнув, я отшатываюсь назад и смахиваю набежавшую слезу. – О боже, какая самоуверенность и высокомерие! Я бы никогда не стала в вас влюбляться.

– Я оскорблен. – Он смеется, но его смех звучит натянуто. – Старшеклассницы имеют обыкновение быстро и глупо влюбляться.

– Ну, а мне обидно, что вы считаете меня такой глупой. – Я одергиваю шорты вниз по бедрам. – Не переживайте, мистер Марсо. Никакой любви у меня даже в мыслях не было.

– Я знаю, что ты не глупая, Айвори. Просто… – Он продолжает смотреть на пруд.

Прикрыв рот рукой, наклоняется вперед, облокачиваясь на колени, и наблюдает за тем, как утки чистят перышки и плещутся в пруду. Но на самом деле его взгляд устремлен куда-то вдаль, а на лице отражаются все мысли, которые одолевают его в данный момент.

Почему он вообще заговорил о любви? Если он задумался о ней, означает ли это, что он испытывает какие-то чувства? Это был замечательный поцелуй. Да ради всего святого, я запомню его на всю оставшуюся жизнь и буду сравнивать со всеми будущими поцелуями. Но любовь? Что он вообще знает об этом чувстве?

Я бросаю на него мимолетный взгляд, и меня внезапно озаряет.

– Вы любили ее, верно? Ту учительницу из Шривпорта? Джоан?

Пожалуйста, скажи «нет».

Он опускает руки, зажимая ладони между колен, и смотрит в землю.

– Я все еще ее люблю. – Он встречается со мной взглядом. – Так же сильно, как и ненавижу.

Вспышка ревности обжигает внутренности, и к горлу подкатывает желчь. Как бы я хотела, чтобы меня любили, даже если любовь сопровождалась бы ненавистью. Это намного лучше, чем полное безразличие.

– Вы расскажете мне, что произошло?

Он откидывается назад и кладет руку на спинку скамейки.

– Я ценю честность между нами. – Перебирая пальцами кончики моих волос, продолжает: – И я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Сердце сжимается при мысли, что между нами все закончится, но я никогда не стану ему лгать. За исключением тех вещей, из-за которых меня могут отчислить.

– Мы были вместе четыре года. – Он проводит по моим волосам, его движения нежные и гипнотические. – И держали наши отношения в секрете, поскольку служебные романы в Шривпорте запрещены. Каждый из нас владел собственным домом, но мы жили вместе в одном из них. Приезжали в школу по отдельности. На работе поддерживали профессиональные отношения. Пока…

Ему не нужно заканчивать это предложение. Мысленно я уже практически вижу их вместе, как ее рот заткнут его галстуком, запястья связаны ремнем, а сама она нагнулась над столом, пока он трахает ее сзади. Она лучше меня как музыкант? Умнее? Красивее? Он тоже говорил ей, что она безумно красивая? Сжимаю руки в кулаки. Представляя их секс, я испытываю меньшую боль, чем при мысли о том, что он занимается им с кем-то другим.

Запустив одну руку мне в волосы, он придвигается ближе и кладет другую на мои кулаки, разжимая их.

– Мы просто поддались фантазии. Немного повеселились после рабочего дня.

– А что случилось потом? Как вы могли потерять?.. Черт, она вас подставила?

Его пальцы едва заметно подрагивают.

– Нет. Но, попавшись в таком виде, она оказалась в рискованном положении. Она могла бы признаться, что нарушила политику школы о запрете служебных романов, что сама согласилась, чтобы ее связали, и потеряла бы работу под тяжким бременем стыда, который преследовал бы ее повсюду. Или могла бы подтвердить, что все было так, как выглядело. Связанная, с кляпом во рту и изнасилованная. В любом случае меня бы уволили.

«Изнасилование». Я верчу это слово в голове, рассматриваю его со всех сторон. Мне кажется, я тоже иногда подвергаюсь этому, но никогда не знаю, что мне делать. Девушка может сказать, что ее принудили, а мужчина заявит, что она сама этого хотела. Полиция решает, кто из них говорит правду, а если они встанут на сторону мужчины? Тогда он поквитается с девушкой.

Но не похоже, чтобы мистер Марсо ей мстил.

Внезапно я испытываю безумный порыв защитить его.

– Вы ведь могли защититься. Рассказать всем о своих отношениях. Доказать, что жили вместе. По крайней мере, она потеряла бы работу, но вас не обвинили бы в принуждении.

– Обвинения в изнасиловании не подтвердились. А вот клеймо осталось, но мне на это наплевать. Я мог бы разрушить ее карьеру миллионом способов. И до сих пор могу.

– Но вы ее любите.

Господи, почему же так больно в груди?

Выражение его лица мрачнеет, и он хмурится.

– И она любит свою карьеру. – Он отводит руки и снова наклоняется вперед на скамейке, его профиль искажен болью. – Теперь она директор школы в Шривпорте.

Вот же стерва.

– Простите, но это же ужасно. Как вы вообще можете ее любить?

Он зажимает пальцами переносицу и закрывает глаза.

– Иногда мы любим тех, кого не должны, и в бесконечном пространстве этой любви все остальное не имеет значения. – Когда он поднимает голову, его поведение полностью меняется. Возвращается мужчина в жилетке и галстуке, с безжалостным выражением лица и суровым взглядом. Он поднимается на ноги и сцепляет руки за спиной. – Больше никаких прикосновений и поцелуев, мисс Вестбрук. Я ваш преподаватель, наставник, и не более того.

– Я бы никогда не поступила так с вами. – Я вскакиваю со скамейки. – Я даже представить не могу, что каким-то образом смогла бы разрушить вашу карьеру.

Он смеется, но его смех больше похож на рычание.

– Если бы нас застукали за чем-то неподобающим, вам пришлось бы выбирать между моей карьерой и своим образованием, между мужчиной, которого вы знаете всего неделю, и мечтой, к которой стремились три года. Какой выбор вы сделали бы?

Леопольд вторгается в мои мысли, но я стараюсь отогнать их, отказываясь признавать его правоту.

– Мы будем осторожны.

– Вот именно. Отправляйтесь домой. – Он указывает пальцем в сторону моего дома.

Я оглядываюсь через плечо. Если бы не деревья, я бы смогла увидеть свой дом отсюда. Откуда он знает, где я живу? Адрес в моем личном деле?

Когда я поворачиваюсь обратно, то вижу, как он уходит, опустив голову и засунув руки в карманы. Тоска сжимает мою грудь. Он все решил.

Я хватаю со скамейки недоеденный сэндвич и плетусь по дорожке к своему дому, каждый шаг дается все труднее и труднее. Может, на этот раз мне не следует ему подчиняться? Может быть, это одно из тех правил, которые следует нарушить?

Развернувшись, я мчусь за ним. Он замирает, услышав шлепанье моих балеток, его широкие плечи напрягаются, натягивая ткань футболки. Но он не оборачивается.

Я обхожу его величественную фигуру, и, черт возьми, он такой высокий, темноволосый и красивый. И злой. Глубокие морщинки расходятся веером от уголков его ледяных глаз, губы недовольно поджаты, а жилы на шее натянуты под выросшей за день щетиной.

Выпрямив спину, я приближаюсь к нему и обвиваю руками его талию. Каждый дюйм его тела напрягается от моих прикосновений.

Он держит руки в карманах и делает глубокий вдох.

– Ты не слушаешься меня.

Я прижимаюсь щекой к его твердой груди.

– Я не причиню вам боли. Обещаю.

– Я сделаю тебе больно.

– Хорошо.

Руками он сжимает мои плечи, заставляя отступить на шаг, но не отпускает. Затем слегка приседает, чтобы заглянуть в мои глаза.

– Скажи мне, кто причинил тебе боль, и я дам тебе все, что захочешь.

Пульс отдается в висках, и я сжимаю челюсти. Он это спланировал? Прикасался ко мне и целовал до головокружения, только чтобы потом лишить меня этого и использовать как стимул к разговору?

Я отступаю назад на расстояние вытянутой руки и качаю головой.

Его лицо мрачнеет, и внутри у меня все сжимается. Ненавижу его разочаровывать.

Положив руку на бедро, а другой указывая на мой дом, он упирается взглядом в землю.

Что ж, отлично, потому что я ненавижу его глаза. И в то же время обожаю. Особенно когда он прикасается ко мне и говорит, какая я красивая. И теперь он наказывает меня, не желая даже смотреть мне в лицо.

Сгорая от стыда, я прижимаю сэндвич к груди и, едва передвигая ногами, тащусь домой. По дороге украдкой бросаю взгляды через плечо. Он не двигается с места. Я не вижу его глаз, но знаю, что они следят за мной, наблюдают и защищают меня.

Что бы это ни было, как бы неуместно и рискованно это ни выглядело, он не хочет, чтобы между нами все заканчивалось. Мы будем проводить вместе по четыре часа в день до конца года, что только усилит наше обоюдное притяжение. Будет еще больше наказаний, больше музыки, больше самого мистера Марсо. Мне все равно, что он говорит. Это еще не конец.