Всем известно, что запретный плод сладок. Я буквально физически переживаю эту истину, когда вхожу в свой класс после обеда и обнаруживаю, что запретный объект моего желания ждет меня.

Айвори стоит в одиночестве возле моего стола и смотрит на меня своими огромными темными глазами. Скрестив руки на груди и гордо приподняв подбородок, она не имеет никакого представления, насколько сильно мое желание связать ее, выпороть, а потом трахнуть.

Черное платье висит на ее худенькой фигурке как кусок парусины, что еще сильнее будоражит мои воспоминания, наделяя силой наш общий секрет. Думает ли она о вчерашнем дне, когда я запомнил каждый дюйм ее тела, которое она так старательно скрывает? Родинка на ребре, прямо под правой грудью, изящная россыпь веснушек на стройном бедре, татуировка на всю спину – все это теперь принадлежит мне. Я жажду взглянуть еще разок, увидеть больше обнаженной кожи, узнать больше об Айвори.

Она расправляет плечи, непроизвольно выставляя вперед свою пышную грудь, и сердито сверкает на меня глазами, словно читает мои мысли и находит их шокирующими.

Когда-то я не смог уберечь свое сердце от душевной боли – «спасибо за это тебе, Джоан» – и теперь так же не могу контролировать примитивную реакцию своего тела на Айвори Вестбрук.

Жар окутывает меня, пока я сокращаю расстояние между нами. Во рту пересохло от ее пристального взгляда, следящего за каждым моим движением. А в животе зарождается нервное напряжение, когда я замечаю чувственную форму ее губ, вздувающуюся жилку на шее и настороженность в глазах.

Я сцепляю руки за спиной, подавляя желание ослабить узел галстука, который внезапно стал слишком тугим.

– Мисс Вестбрук. – Усилием воли отрываю взгляд от ее губ. – Вы сегодня рано.

Она тычет пальцем в стопку учебников на столе, разделяющем нас.

– Я обнаружила их в своем шкафчике.

Я бросаю взгляд на учебные пособия, которые купил сегодня утром в книжном магазине при школе.

– Не стоит благодарности.

– Значит, это были вы. – Она закрывает глаза, делает глубокий вдох, затем снова сверлит меня взглядом. – Я не возьму…

– Возьмешь.

– Это? – Она выхватывает из стопки книг упакованный планшет и протягивает мне. – Я не могу это принять.

– Можешь. – Я отворачиваюсь и начинаю писать на доске темы для обсуждения на следующем уроке.

Ее шаги приближаются и затихают, когда она останавливается рядом со мной. Я не смотрю на Айвори, но ощущаю ее близость, словно воздух между нами потрескивает от электрического напряжения. Ее учащенное дыхание и скрежет зубов излучают какофонию эмоций. С тем же успехом она может просто сказать мне, что сильно взволнована.

Вместо этого она выдает:

– Я не нуждаюсь в подачках, мистер Марсо.

Черт бы побрал ее гордость. Я бы предпочел не придавать этому большое значение, но с этой девушкой все непросто.

– Зря вы так думаете, мисс Вестбрук. Должок придется вернуть.

Я веду маркером по доске, и в повисшей тишине раздается скрип его волокнистого стержня.

– Этого-то я и боюсь, – бормочет Айвори себе под нос, и я не уверен, что правильно ее расслышал.

Я надеваю колпачок на маркер и опускаю на нее сердитый взгляд.

– Повтори, что ты сказала.

– Я… – Она прижимает руки к бокам. – Каким образом я должна вернуть долг?

Мой пульс учащается, и в голове раздаются тревожные звоночки. Айвори обладает множеством достоинств, которые ценятся среди искушенных мужчин больше, чем деньги. Осознает ли она свою соблазнительную красоту или нет, ее вопрос продиктован вовсе не наивностью. Она узнала на собственном опыте, чего хотят от нее мужчины, и от этой мысли кровь закипает в жилах.

– Наличными. Именным чеком. – Мой сердитый голос разрезает тишину аудитории. – Что-то в этом роде, – добавляю я более спокойным тоном. – Какую оплату, по-вашему, я хотел бы получить?

– Э-э, я… – Она сглатывает и смотрит в сторону выхода. – Я не знаю.

Отдаленный гул голосов доносится из коридора, напоминая, что через несколько минут начнется урок.

– Правду, мисс Вестбрук.

Она опускает глаза на мой пах и тут же отводит их в сторону.

Твою же мать. Я не стану заставлять ее произносить это вслух. На данный момент я не в состоянии слышать что-то подобное.

Айвори в курсе моего неподобающего интереса к ней, и теперь она знает, что мне это известно. Но она явно неправильно оценила мои методы работы. Я бы никогда не принудил женщину к сексу, не говоря уже об ученице. От одной только мысли об этом меня разбирает тихая ярость, но ее непринужденное предположение, что я запрошу в качестве оплаты секс, вызывает у меня дикое желание кого-нибудь убить.

Возможно, у меня паранойя. Может, я умом тронулся, но, черт побери, я убежден, что она подверглась сексуальному насилию. Кто-то из ее прошлого? Или это происходит сейчас? Кто, мать твою, причиняет ей боль?

Я упираю руки в бока и пристально смотрю на Айвори, чувствуя, что уже готов взорваться.

– Кто-то из других учителей требовал от тебя непристойных услуг?

– Нет!

Незначительное облегчение, но легче мне не становится.

– Тогда кто?

Айвори отступает назад, когда несколько учеников вваливаются в класс, смеясь и не обращая внимания на нас. Разговор придется отложить, но есть кое-что еще, что ждать не может. Я сажусь за свой стол, пока она собирает стопку учебников.

Делая вид, что включаю свой ноутбук, я искоса наблюдаю за ней и, понизив голос так, чтобы слышала только она, интересуюсь:

– Надеюсь, твой брат не прикасался к тебе прошлым вечером?

Она борется с улыбкой, которая растягивает ее губы, образуя ямочки в уголках рта.

– Шейн ввалился домой со сломанным носом и жаловался на головную боль, пока не вырубился. Наверное, это карма, да?

– Да. – Мои губы дергаются в легкой усмешке. – Карма.

Нагруженная книгами, Айвори поворачивается к классу, полному учеников, на мгновение замирает, затем оборачивается ко мне.

– Спасибо. – Она смотрит на мой галстук, придерживая подбородком планшет, лежащий на верху стопки книг в ее руках. – Я верну вам деньги, как только смогу.

Кивнув, я поворачиваюсь к доске.

Возможно, своими действиями я еще больше усложнил ей жизнь. Не знаю, каким образом она зарабатывает деньги, но теперь ей придется приложить больше усилий, чтобы вернуть мне долг. Однако школьные принадлежности – это необходимое требование. Кроме того, я не собираюсь принимать от нее возмещение затрат.

Разумеется, я понимаю, что ее чувство собственного достоинства является результатом того, что она сама себя обеспечивает и не берет подачек, поэтому следующие три часа я провожу в размышлениях, как мне выбить из нее эту идею, не переходя границ дозволенного.

Если ее мать безработная, как Айвори сможет вернуть мне долг? Ученики, изучающие исполнительское искусство, не могут работать на постоянной основе. У них нет времени ни на что, кроме учебы и репетиций. Черт возьми, студенты обязаны заниматься игрой на инструменте не менее четырех часов в день, каждый день, в течение многих лет. Если они не занимаются, то отстают, теряют свои конкурентные преимущества и всякую надежду на музыкальную карьеру.

Следующие несколько часов мои мысли не покидают вопросы о ее финансовом положении. У такой молодой и красивой девушки, как Айвори, из такого района, как Тримей, есть множество нежелательных способов быстрого заработка. И первое место в этом списке занимают наркотики и проституция, но я отказываюсь представлять себе, что она унижает себя таким способом. Это слишком отвратительно.

Когда раздается последний звонок, ученики-пианисты покидают класс, за исключением Айвори, которая кладет свои вещи на стол рядом с выходом и выжидающе смотрит на меня.

– Разве у остальных учеников нет индивидуальных занятий?

– Себастьян Рот и Лестер Тьерри занимаются дома с частными репетиторами.

– Я знаю. – Она морщит лоб. – Но Крис и Сара всегда занимаются здесь.

– Они решили заниматься под руководством миссис Ромеро.

Во время вчерашней беседы с Крисом и Сарой я подкинул им эту идею, намекнув, что у другого преподавателя фортепиано есть несколько свободных мест после уроков и ее более сдержанный подход может сыграть им на руку. Это правда только отчасти. Миссис Ромеро преподает в младших классах, и у нее работы по горло. Но она находится в моем подчинении, поэтому я определяю ее график.

Губы Айвори приоткрываются, пока она переваривает услышанное.

– Значит ли это, что вы будете принадлежать только мне каждый день с трех до семи?

Черт меня побери! А мне нравится, как это звучит.

Ее глаза расширяются.

– Ой, блин, я имела в виду…

– Я понял, и да, я буду твоим наставником.

Как правило, я предпочитаю заниматься только с одним или двумя учениками одновременно. Хотя мои намерения в отношении Айвори имеют мало общего с ее личностным ростом. Когда дело доходит до самоистязания, я одержим идеей выдержать весь учебный год сексуально неудовлетворенным.

Я закрываю дверь и захожу за угол Г-образной аудитории. Прислонившись бедром к роялю «Безендорфер», я жду, когда Айвори присоединится ко мне, затем постукиваю костяшками пальцев по гладкой черной поверхности.

– Четыре часа каждый день.

Ее прекрасные губы расплываются в широкой улыбке.

– Я не буду тратить ваше время впустую.

– Да, не будешь. – Я мог бы пялиться на нее целыми сутками и чувствовать себя самым большим извращенцем на свете. Но если не выкину подобные мысли из головы, наше совместное времяпрепровождение закончится, еще не успев начаться. – Ты практиковалась прошлым вечером?

– Само собой.

Айвори полностью расслаблена и никоим образом не выдает своей уязвимости. Она говорит правду, что могло бы объяснить, где она пропадала вчера вечером.

– Где именно ты практиковалась? – Понимая, что мой вопрос может означать мою осведомленность о ее вчерашнем отсутствии дома, я перефразирую его: – У тебя есть пианино?

– Больше нет. – Прядь ее темно-каштановых волос выбивается из-за уха и падает на плечо. Айвори подбирает ее у изгиба шеи и скручивает жгутом на груди. – Мама продала пианино моего отца после его смерти.

Моего отца, не папочки. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы скрыть свое удовлетворение.

– Недалеко от моего дома есть музыкальный магазин. – Повернувшись ко мне лицом, она опирается локтем о край рояля и повторяет мою позу. – Владелец позволяет мне практиковаться на его «Стейнвее» каждый вечер до одиннадцати.

Это совпадает с тем временем, когда она вернулась домой. Так почему я не могу избавиться от ощущения, что Айвори что-то скрывает?

Потому что она не смотрит на меня. Она перебирает пальцами кончики волос и, куда бы ни направились ее мысли, погружается в молчание.

Я приподнимаю пальцем ее подбородок, чтобы привлечь внимание.

– Пришло время закончить наш предыдущий разговор.

Айвори поджимает губы.

– Кто требовал от тебя непристойных услуг?

Она отворачивается и садится за рояль.

– Никакой лжи?

– Я не обучаю лжецов, мисс Вестбрук.

Она мрачно кивает.

– Правда в том, что мне нужна ваша помощь. – Она проводит руками по клавишам, не нажимая на них. – Вот с этим. Овладеть фортепиано. – Разминает пальцы. – Между прочим, я лучшая пианистка в этой школе.

– Да неужели?

Она смотрит на меня сквозь ресницы.

– Возможно, даже лучше вас.

У меня сердце замирает при виде ее дразнящей улыбки.

– Давай не будем увлекаться.

– Вы правы. – Айвори рассматривает свои пальцы на клавишах. – Мне еще многому предстоит научиться. Но с помощью отличного преподавателя и достаточной сосредоточенности я смогу покинуть эту школу в конце года. Уехать из Тримейя. Это максимум правды, которую я могу вам дать, мистер Марсо. – Она складывает руки на коленях и смотрит на меня умоляющим взглядом. – Если вы заострите внимание на других аспектах моей жизни, на том, что не связано с моим талантом, то это навредит моему будущему. И если вы привлечете социальные службы, я лишусь всех возможностей, которые у меня здесь есть.

Она практически сознается в том, что мне не понравится то, что я обнаружу, если буду копаться в ее делах. У меня нет намерений привлекать социальные службы, и ей необязательно знать, на что я готов пойти, чтобы навести о ней справки.

Но я предпочитаю услышать это от нее самой.

– Отвечай на вопрос.

– Пожалуйста, я не могу.

И этого достаточно. Соблазнительный звук ее мольбы на одном придыхании – и она овладевает каждой нервной клеточкой моего тела. Я жажду услышать его, когда она опустится передо мной на колени, высвободит мой член из штанов и поднесет его к своим губам.

«Соберись, придурок».

Безусловно, она не собирается признаваться, кто использует ее в своих интересах, но я это выясню.

– Ладно. – Я указываю на рояль. – Сыграй для меня.

Она подгоняет под себя высоту скамьи, выскальзывает из своей поношенной обуви и ставит ступни на педали рояля. Затем кладет руки на колени и переключает внимание на меня.

– Барокко? Классика? Джаз?

– Удиви меня.

Не отрывая взгляда от клавиатуры, она делает несколько спокойных вдохов и словно окунается в поток безмятежности, ее поза расслабляется, а лицо смягчается. Затем она поднимает руки, склоняет голову над клавишами, и, черт возьми, ее пальцы начинают порхать. Концерт, который она выбрала, – это чистое безумие, слишком сложный темп, слишком много нот. «Исламей» Балакирева – одна из самых тяжелых каденций во всем классическом фортепианном репертуаре, и она играет ее как профессионал.

Айвори словно торнадо из проворных запястий, неистовых пальцев и раскачивающихся бедер. Она покачивает головой и кивает подбородком в такт энергичным и резким нотам, а на лице – выражение напряженной сосредоточенности. Но мой чуткий слух не упускает промахов, когда она берет аккорды слишком сильно, ускоряется слишком быстро и проигрывает все шестнадцатые ноты как тройки восьмых.

Вот почему я не играю это произведение. Я освоил его в колледже, но это же сущий кошмар. Оно сложное и неудобное для постановки пальцев, левая рука прыгает поверх правой, и к концу восьмиминутного проигрывания я весь в поту. Кроме того, я не поклонник классической интерпретации, что довольно абсурдно, поскольку я играю в симфоническом оркестре Луизианы.

Несмотря на минимальное количество ошибок, Айвори блестяще манипулирует ритмом, следуя установленным правилам наряду со своими художественными убеждениями. Я ловлю себя на том, что в конце каждой музыкальной фразы выдыхаю вместе с ней и наклоняюсь ближе, когда она ударяет по клавишам, полностью завороженный движением ее рук. Она практически вдыхает жизнь в ноты, что делает это лучшим исполнением, которое я когда-либо слышал.

Айвори заканчивает взмахом рук и тихо выдыхает. На ее лбу выступили капельки пота, а руки, которые она сложила на коленях, слегка подрагивают.

Через некоторое время она поднимает на меня глаза и откашливается.

– Что скажете?

– Ты слишком сильно бьешь по нотам. Твое рубато чересчур резкое и слишком быстрое. Очень много ошибок.

Она кивает и понуро опускает плечи.

– Это музыкальный инструмент, мисс Вестбрук, а не оружие. Ты создаешь музыку, а не выстреливаешь нотами в слушателей.

– Знаю, – тихо отвечает она. – Выступление на публику – это искусство, и я все еще… пытаюсь… – Ее подбородок дрожит, а в глазах блестят слезы, но она быстро отворачивается и шепчет себе под нос: – Черт.

Если ей требуется преподаватель, который хвалит только для того, чтобы нивелировать критику, то она не на того напоролась. Я ведь мудак и, как сказал ей вчера, уважаю конструктивную обратную связь. К тому же я еще не закончил со своей оценкой.

Подойдя к роялю, я сажусь, заставляя Айвори потесниться. Она отодвигается к краю, и мы едва помещаемся на скамье вдвоем. Наши плечи и бедра соприкасаются, и это не случайно. Я хочу, чтобы она прочувствовала каждую точку соприкосновения и научилась доверять ей. Доверять мне.

– Что я говорил по поводу слезливых соплей?

Она расправляет плечи, устремляя взгляд прямо перед собой, и отвечает тоненьким голоском:

– Простите. Не знаю, что на меня нашло… Эмоции взяли верх. Наверное, я хотела, чтобы вы…

– Хватит болтать.

Она поджимает губы.

Я поворачиваюсь к ней, и в таком положении полностью прижимаюсь к ее бедру своим. Исходящий от ее ноги жар опаляет мою кожу сквозь брюки, и я сжимаю руки на коленях, чтобы не протянуть их и не задрать подол ее платья.

– До колледжа я даже не пытался браться за «Исламей», и только на последнем году обучения в аспирантуре у меня получилось сыграть его до конца.

Айвори устремляет на меня удивленный взгляд своих больших, подернутых влагой глаз. Я обхватываю ладонью изящный изгиб ее подбородка и смахиваю слезинку большим пальцем.

– Очень немногие музыканты могут сыграть это произведение. На самом деле, Балакирев признавался, что в его сочинении были пассажи, с которыми даже он не мог справиться.

Она льнет к моей руке, скорее всего даже не осознавая этого, и ловит каждое мое слово.

– Твоя интерпретация необычайно страстная и потрясающая. – «Как и ты сама». – Я тронут.

Ее дыхание учащается, грудь вздымается на каждом вдохе.

– О господи, правда? Я… – Новые слезы скатываются по ее щекам, и она отстраняется, чтобы вытереть лицо. – Черт побери, я не распускаю сопли. Клянусь.

– Почему ты выбрала его?

– «Исламей»?

– Да.

Она поднимает на меня глаза и облегченно улыбается.

– Владелец музыкального магазина, про который я вам рассказывала, где я упражняюсь… Его зовут Стоджи и…

– Что ты даешь ему в обмен за это?

Улыбка сползает с лица Айвори, когда она понимает, на что я намекаю.

– Ничего! Он самый добрый человек на свете. – Она морщится. – Без обид.

– Нам обоим известно, что я не отличаюсь добротой. Продолжай.

Она прикусывает губу, стараясь сдержать вновь появившуюся улыбку, которая приподнимает уголки ее рта.

– А еще он очень старый и упрямый и отказывается принимать лекарства. Поэтому он заключил со мной сделку. Если я научусь играть «Исламей», он будет принимать свои таблетки без моего ворчания. – Она пожимает плечами. – Это заняло у меня все лето. Я занималась каждый день с утра до вечера.

– Какая преданность делу.

– У меня руки до сих пор болят. – Улыбка не сходит с ее лица.

– Привыкай к этому. Хотя ты прекрасно сыграла это произведение, оно не было идеальным. Давай начнем с Шопена «Этюд № 5», чтобы бы потренировалась правильно нажимать на черные клавиши.

Когда она достает ноты и погружается в этюд, я не отодвигаюсь и не даю ей пространства. Я вообще не хочу давать ей никакой свободы действий.

Этим утром я присутствовал на импровизированном занятии Прескотта Ривара с его репетитором по игре на гитаре. Затем прослушал еще двоих из группы лучших музыкантов Ле-Мойна. Их талант впечатляет, но никто не сравнится с Айвори Вестбрук в мастерстве и целеустремленности.

Я намерен помогать ей развивать ее талант. Оттачивать мастерство и дисциплинировать, извлекая из этого любую каплю удовольствия. Но я не могу дать ей то, чего она хочет. Мне необходима эта работа, а это значит, что учеба в Леопольде ей не светит.