Занеся адрес Айвори из ее личного дела в телефон, я сворачиваю на своем старом «понтиаке GTO» на ее улицу. Это не похоже на преследование, но и не совсем разумно. Что тут скажешь? Я никогда не нуждался в предлоге, чтобы надрать кому-нибудь задницу. Просто не мог себе представить, что задница, которую сегодня надеру, будет принадлежать ее брату. И тем не менее я здесь.

У меня нет плана, кроме того, что Айвори не должна знать о моем визите. Надо было сообщить о ее распухшей губе. И не стоило осматривать ее тело в поисках синяков, в этом я абсолютно уверен. Но теперь? Заявиться к ней домой? Тут я, мать твою, уж точно перегибаю палку.

На горизонте сгущаются сумерки, а уличных фонарей нет. Может, мне удастся выманить ее брата на улицу так, чтобы она меня не заметила, и вырубить его, прежде чем он успеет запомнить мое лицо. Правда, если она увидит мою машину, то поймет. «Понтиак GTO» тысяча девятьсот семидесятого года выпуска слишком узнаваем. Если она не заметила его на школьной парковке сегодня вечером, то до конца учебного года точно увидит.

Надо было взять такси, но я как-то об этом не подумал, когда вышел из учебного класса и отправился сюда.

Следуя указаниям GPS-навигатора, я крадусь вдоль ряда покосившихся домов. Хотя нет, не крадусь. Своим раскатистым ревом американский двигатель V8 455 под капотом заставляет местных жителей подаваться вперед на своих верандах. Прохожие останавливаются, вытаращив глаза. И я понимаю, что не смогу оставить автомобиль на ее улице, потому что его сразу же угонят.

Тримей находится всего в паре кварталов к северу от Французского квартала, но туристов предостерегают не забредать сюда ни днем, ни уж тем более ночью. Последний раз я тусовался в этом районе, когда был подростком-бунтарем, и уже позабыл обо всех этих граффити, заколоченных окнах и мужиках, которые собираются группами на углах и озираются по сторонам, словно что-то скрывают. Как она живет здесь и не подвергается ежедневным ограблениям?

«У нее нет ничего ценного, что привлекло бы внимание воров».

За исключением ее невинности. Хотя я уверен, что она была украдена давным-давно. Меня мучает вопрос: насколько большой был нанесен ущерб? Я понимаю ее реакцию на меня, ее взгляды, полные страха и желания угодить. Это естественные рефлексы, реакция на доминирующего мужчину. Но под всей ее напускной бравадой заложены пласты мрачного опыта, который закалил ее и оставил неизгладимые отпечатки на ее душе и теле. И дело тут не только в жестоком брате или покойном отце, тут кроется что-то еще. Какая-то сексуальная травма.

Гнев растекается по венам, подгоняя меня к ее дому и неизвестности, которая там ждет.

Я замечаю номер ее дома на обветшалом фасаде узкого здания. Под облупившейся белой краской виднеется гнилая древесина, а покосившаяся над крыльцом крыша вызывает большие опасения. Дома расположены вплотную друг к другу, поэтому места для подъездных дорожек нет. Перед домом ни одной припаркованной машины, в окнах темно и никакого движения внутри не видно. Айвори нет дома, если только она не сидит в темноте.

По дороге сюда я представлял себе худшее. Но кто-то может поспорить, что соседний дом выглядит гораздо печальнее: снаружи он обшит обрезками фанеры, фундамент покосился. А на двери даже оставлена надпись краской из баллончика: «Дом – это мимолетное чувство, которое я пытаюсь исправить».

Пока я стою у ее дома с незаглушенным двигателем и представляю, в каких убогих условиях она живет, меня охватывает беспокойство. Может, у нее отключено электричество? Если ее мать безработная, кто оплачивает счета? Ее брат?

Опасаясь, что Айвори вернется и заметит мою машину, я уезжаю. Через несколько кварталов заворачиваю на переполненную парковку, следуя какому-то предчувствию и извращенному чувству любопытства.

Пиано-бар «У Вилли» встречает меня блюзом одинокой трубы. Я здесь никогда не был, но это место мало чем отличается от других злачных баров Нового Орлеана, которые я часто посещал на протяжении многих лет. Грязное, похожее на берлогу помещение со скудным освещением и неотштукатуренными кирпичными стенами, которые придают этому заведению вид подвальной пивнушки. Именно в таких и происходят перестрелки.

Где умер ее отец? Возле пианино? Или за теми высокими столиками? Или прямо здесь, между дверью и баром, где я стою?

Этот бар довольно часто посещают любопытные туристы, поэтому я совершенно не удивлен, что на мое появление никто не обращает внимания. Обвожу взглядом будничную толпу и замечаю единственного белого парня. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть его более детально, но он примерно моего возраста, со светлыми волосами и светлой кожей и похож на молодого Вилли Вестбрука, фото которого я нашел в Интернете по пути к дому Айвори. Да неужто мне так повезло?

Надвинув на глаза поля своей любимой фетровой шляпы, я направляюсь к бару и подзываю девушку-бармена.

– А это не сын Вилли?

Она следует взглядом в направлении моего кивка. Белые волосы создают неземной ореол вокруг ее темной кожи.

– Угу, – отвечает она и возвращается к приготовлению коктейля. – Он самый, солнышко.

– Спасибо.

Засунув большие пальцы рук в передние карманы, я подхожу к полукруглой кабинке и нависаю над его столиком.

Окруженный с обеих сторон девушками, он скользит по мне взглядом и останавливается на моем лице.

– Я тебя знаю?

Выражение его лица скрыто в тени кабинки, но заторможенные движения и невнятную речь трудно не заметить. Он либо под кайфом, либо пьян и, скорее всего, завтра меня даже не вспомнит.

– Ты сын Вилли?

– Ага. – Он тянется за своим пивом, расплескивая янтарную жидкость по столу. – А тебе-то что?

Мне хочется сказать ему, почему я здесь и что бывает, когда он обижает свою сестру. Но если упомяну имя Айвори, он может ей отомстить.

Стараясь держаться в тени, я перегибаюсь через стол и врезаю ему кулаком в нос.

Девушки выскакивают из кабинки и бросаются врассыпную, а его голова запрокидывается назад, затем безвольно свисает набок. Он закатывает глаза и сползает вниз по сиденью.

Кровь стекает по его губам и капает на рубашку. Вероятнее всего, он вырубился из-за своего опьянения, а не от моих несуществующих боксерских навыков. Я надеялся увидеть, как он корчится в агонии, но мысль о том, что он проснется с пульсирующей болью из-за сломанного носа, тоже доставляет немалое удовольствие.

Посетителям бара, похоже, абсолютно плевать на сына Вилли, потому что никто не рвется защищать его, когда я направляюсь к выходу. Я знаю, что это довольно криминальный район, но, черт побери, никто даже не смотрит в мою сторону, когда я выскальзываю за дверь так же незаметно, как и пришел.

Пару минут спустя снова паркуюсь недалеко от дома Айвори и выключаю двигатель, мое внимание приковано к ее входной двери. Она уже должна была вернуться домой, но в окнах по-прежнему темно. Где ее черти носят?

Я уже собираюсь уезжать, когда к обочине подъезжает оранжевый спортбайк. Байкер снимает шлем, под которым показываются черные волосы и смуглая кожа. Черный или латиноамериканец? Он слишком молод, чтобы встречаться с Лизой Вестбрук. Мать твою, лучше бы ему не быть парнем Айвори.

Я подаюсь вперед, упираясь в руль, и вытягиваю шею, когда он подходит к крыльцу и заглядывает в окно. Вместо того чтобы постучать в дверь, он сворачивает в узкий проулок и исчезает за домом.

Мои нервы на пределе. Он друг семьи? Двоюродный брат? Гребаный грабитель? Я забиваю в телефон регистрационный номер его мотоцикла, и через пару мгновений он снова появляется в переулке, затягиваясь сигаретой. Закинув ногу на мотоцикл, он надевает шлем, заводит мотор и уезжает, даже не взглянув в мою сторону.

Странно.

Надо уезжать. Мне нечего тут делать.

Полчаса спустя я все еще повторяю себе эти слова.

Мое терпение сходит на нет с каждым проходящим мимо гопником, каждой проезжающей по улице машиной, скручивая внутренности в тугой узел беспокойства. Одиннадцать часов вечера, завтра в школу, а она неизвестно где ходит и занимается бог знает чем. У меня возникает сильное желание привязать ее к кровати и выпороть за такое безрассудство. Где, черт возьми, ее мать?

Это не моя проблема. Я тянусь к ключу зажигания, и в этот момент мой телефон подает сигнал о входящем сообщении.

Когда я переписывался с ней между беседами со своими учениками, глядя на подтянутое тело Айвори, мне не терпелось встретиться с Деб. Но сейчас?

Мой член вообще не реагирует.

Она имеет в виду Джоан. Только все мои мысли заняты вовсе не Джоан.

Муж Беверли Ривар, Говард, владеет сетью дилерских центров «Дженерал Моторс». До меня дошли слухи, что он так же нечист на руку в своем бизнесе, как и его жена, но пока я еще не знаю, изменяет ли он ей. Если кто и сможет его соблазнить, так это Деб.

Что я делаю? Почему я здесь? Чтобы убедиться, что она благополучно доберется домой?

Черт бы меня побрал! Я просто хочу снова ее увидеть. Хоть одним глазком, прежде чем вернусь в свой пустой дом.

Десять минут спустя мое желание исполняется. Даже в слабом свете луны легко различить изгибы ее соблазнительной груди, тонкую талию и округлые бедра. Эротичное и такое пленительное зрелище. Вот черт.

Моя машина спрятана за грузовиком, и я всем телом прижимаюсь к водительской двери, чтобы держать Айвори в поле зрения.

Она неторопливо приближается к своему дому, ее плечи расслаблены, а подбородок высоко поднят. Она не боится находиться здесь, в отличие от людей моего класса. Какая ирония, если учитывать, что это опасный район.

В глубине своей порочной души я трепещу от того, что вызываю в ней страх. Я хочу забрать ее опасения, испуг и неуверенность. Хочу овладеть всеми ее эмоциями и стать единственной причиной ее дрожи и слез.

В этот момент я притворяюсь, что не являюсь ее учителем. Обхватив рукой руль и прижавшись плечом к двери, я наблюдаю, как красивая девушка идет в моем направлении. С огромными глазами и длинными темными волосами, она обладает невероятной экзотической красотой, настолько потрясающей, что я был бы не в силах себя остановить. Я пошел бы ей навстречу и замер бы в нескольких футах от нее, удерживая ее взгляд. Я позволил бы томительному молчанию укутать нас в интимный кокон. Мне бы не понадобились слова, а лишь ее осознание моей близости, моих намерений и моей уверенности в том, что я дам ей то, чего она жаждет.

Она может этого не знать, но ей нужны четко определенные границы, дисциплина и мужчина, которому она может доверять, чтобы он вытолкнул ее из зоны комфорта. Возможно, она еще не догадывается, что я и есть этот мужчина, но скоро это случится. И что потом?

Нас разделяют пять жилых домов, но все мои мысли и внимание сосредоточены только на ней. Что будет завтра, когда мне придется сесть рядом с ней у рояля и вдыхать аромат ее кожи? Как, черт побери, я тогда сконцентрируюсь?

С выключенным двигателем и неработающим кондиционером в машине становится душно. Моя рубашка насквозь промокла от пота, галстук давно снят. Все мое тело горит, член болезненно тверд, и я охренеть как возбужден и взвинчен.

Айвори останавливается у входной двери, достает из сумки ключ и отпирает ее. Она тянется, чтобы включить свет в коридоре, и не успевает переступить порог, как из дома выбегает рыжий кот. Пока он радостно трется о ее ноги, прижимаясь всем телом к лодыжкам, я вспоминаю ее слова.

«Я не могу позволить себе кроссовки или еду для моего кота».

Я чувствую, как напрягается мое тело, испытывая настойчивую потребность ворваться в ее жизнь и решить все ее проблемы. У меня есть деньги, решимость и желание улучшить ее положение. Как учитель, я несу за нее ответственность. Я должен заботиться о ней. Защищать ее.

Все вышеперечисленное уместно лишь в том случае, если я не представляю, как она сжимается вокруг моего члена.

Она подхватывает кота на руки и утыкается носом в его шею, затем заносит его в дом. Дверь закрывается, и занавески опускаются на окно, скрывая от меня девушку. Пора убираться восвояси.

Возвращаясь обратно в Гарден-Дистрикт, я решаю сохранять профессионализм в общении с мисс Вестбрук. Если мне удастся закончить год, не оказавшись у нее между ног, меня, возможно, ждет вполне приемлемое будущее в Ле-Мойне. И разумеется, в нем не предвидится тюремной камеры, если я буду держаться подальше от Айвори.

Дома меня встречают ряды запакованных коробок, голые стены и полное отсутствие тепла, несмотря на сильную влажность. Я переехал сюда три месяца назад, но по-настоящему еще не обжился. Распаковка вещей во многом напоминает принятие своего решения.

Принятие жизни без Джоан.

Я прохожу через просторную гостиную, каминный зал и кухню. Каждый уголок и арка украшены изготовленной на заказ лепниной и выдержаны в глубоких естественных тонах. Возможно, завтра я начну обставлять комнаты мебелью и личными вещами. Но сегодня вечером все, что мне нужно, – это блестящее произведение искусства, которое стоит в конце коридора.

Я направляюсь туда и сворачиваю в свою любимую комнату, из-за которой я и купил этот особняк по завышенной цене. Нетронутая древесина сияет под люстрой, а готический арочный камин в дальнем конце вызывает в воображении образы далеких стран и мистических культур. Но все мое внимание приковано к самому важному предмету в центре комнаты.

Подойдя к дедушкину концертному роялю «Фациоли», я провожу пальцем по изогнутому корпусу. Такие рояли изготавливаются в ограниченном количестве, на создание этого чрезвычайно ценного инструмента ушло три года, при этом использовались превосходные материалы, вплоть до позолоченных петель и винтов. Сердце рояля вырезано из той же красной ели, которую Страдивари использовал для своих знаменитых скрипок. Но я не поэтому так дорожу этим сексуальным зверем.

Я сажусь за рояль и выбираю песню по настроению. Сделав глубокий вдох, проигрываю медленное вступление к Toxicity группы System Of A Down. По мере того как мелодия меняет темп, становясь тяжелее и агрессивнее, каждый мускул моего тела напрягается. Отбивая пальцами ноты, я раскачиваюсь вперед и назад и киваю головой в такт стаккато. Я полностью поглощен и захвачен акустикой.

Эффектная музыка выводит меня на верхние ноты, когда я ударяю руками по клавишам, борясь с каждой молекулой энергии, которую предлагает рояль. Кристальная чистота звука завораживает, поглощает, и я снова влюбляюсь в этот инструмент. Я завишу от него. Я посвятил всю свою жизнь тому, чтобы овладеть им, и он нужен мне сейчас, чтобы пережить дни и месяцы без Джоан.

Возможно, я достиг вершины своего успеха в мире музыки. Возможно, мне суждено быть одиноким, озлобленным стариком.

Или, может быть, я еще не нашел свое место, свою роль в этом мире, и, возможно, – как страстно выразилась Айвори – я буду там, когда заиграет музыка.