3 сентября 1945 года

Матильда сидела на ступеньках лестницы, ведущей вниз от террасы собора Сакре-Кер, и смотрела на Монмартр. Вечерело, в городе зажигались огни. Париж почти вернул себе свой довоенный облик. Свастики и дорожные знаки на немецком языке исчезли, и, хотя продукты все еще распределялись по карточкам, сама карточная система стала более либеральной. Год назад, вскоре после освобождения, она приезжала в Париж в надежде встретиться с Жаком, и тогда атмосфера была лихорадочная, на грани истерии. Теперь пришла очередь немцев отступать, и летчики союзных войск открыто расхаживали среди ликующих толп вместе с участниками Сопротивления и американскими солдатами. Де Голль снова выступил с вдохновляющей речью, объявив, что Франция – «подлинная Франция, Франция, которая не сдается» – вернула себе Париж.

Матильда чувствовала себя опустошенной.

«А как же Франция, которая не боролась? – хотелось спросить ей. – Как насчет тех, кто жил, не поднимая головы?»

На улицах она встречала обритых наголо женщин со свастиками, нарисованными на лбах. Эстель среди них не было, и в «Фоли-Бержер» никто не слышал о La Renarde. Может, и хорошо, что она не нашла подругу, подумала Матильда, а то бы они опять разругались. Работая на винограднике, она узнала, что Беатрис умерла в тюрьме, и Камилла больше не жила по тому адресу, который был ей известен. В Musée de l’Homme тоже не было ни одного знакомого лица.

Год назад она все ждала, что Жак вот-вот появится, выйдет из синевы вечерних сумерек, спеша к ней с выражением нерешительности и смущения на лице, которое она обожала. Она надеялась на чудо, хотя сразу же по прибытии в Париж прямиком направилась на площадь Доре и увидела, что книжный магазин закрыт, а рядом со звонком в их квартиру указана другая фамилия. Консьержка тоже была новая, Матильду не знала. Она ретировалась прежде, чем кто-либо заметил ее, хотя за последние годы она изменилась до неузнаваемости и была уверена, что все ее бывшие соседи куда-то переехали. Старая мадам Дюваль наверняка умерла: покидая Париж, Матильда знала, что прощается с ней навсегда.

Во время первого допроса в полицейском участке гестаповцы пригрозили, что Жака арестуют и подвергнут пыткам, если она не расскажет все, что ей известно. Позже они сообщили, что он убит. Она им не поверила, но ей показали фото мертвого брюнета с запрокинутой головой, которого она приняла за Жака. Когда ее перевозили из одной тюрьмы в другую, она сбежала от конвоя и осталась в Провансе, стала помогать бойцам Сопротивления. Возвращаться в Париж было слишком опасно, да и зачем? А потом в 1942 году на винограднике, где она трудилась, остановился человек, державший путь в Пиренеи, и от него она узнала, что Жак жив – да не просто жив, а борется против нацистов: прячет людей на своем складе и переправляет их в безопасное место. Матильду распирало от гордости. Ее кроткий, добрый муж. Она всегда верила, что однажды он найдет в себе мужество противостоять оккупантам. Она передала для него письмо, но не знала, получил ли он его, а как-то еще связаться с ним возможности не представлялось. Гестаповцы всюду искали ее, и перемещения из одной зоны в другую были сопряжены с большим риском. Поэтому она оставалась на юге, пока Францию не освободили, и лишь потом приехала в Париж, чтобы найти его. На их годовщину свадьбы в 1944 году Жак у Сакре-Кер не появился, и она вернулась в Прованс. Она отвыкла от столицы, где тогда царила атмосфера истеричного веселья, взаимных обвинений и озлобленности, к тому же на юге у нее еще оставались дела.

И вот теперь, год спустя, она снова в Париже, но по-прежнему чувствует себя здесь чужой. Она стала другим человеком, закаленным палящим солнцем, ожесточенным пережитым. Отступление терпящих поражение немцев сопровождалось разгулом зверских бесчинств: они сжигали все на своем пути, насиловали, убивали. Когда она пыталась заснуть, перед глазами мелькали картины жутких кошмаров. Чтобы сохранить рассудок, эти адские зрелища она вытесняла образом Жака, вспоминая его любовь, доброту, нежность улыбки, выражение спокойной сосредоточенности на лице. Не зная, жив он или мертв, она вернулась к собору Сакре-Кер хотя бы для того, чтобы почтить его память. Даже если им не суждено здесь встретиться, она каждый год будет приходить сюда, чтобы подумать о нем и предаться грезам о том, что они снова вместе.

Сумерки сгущались. Матильда встала со ступеньки, отряхивая юбку, и вдруг услышала мужской голос:

– Мадам?

Она машинально обернулась, хотя, скорее всего, окликали не ее. К ней торопливо направлялся, размахивая фотографией, американский солдат в военной форме цвета хаки.

– Это ведь вы, да? Мадам Дюваль. Как же я рад, что нашел вас.

Она молча смотрела на него. Он протянул ей фото, на котором она была запечатлена с Жаком в день их свадьбы.

– Кто вы? – спросила Матильда.

Он назвался, но его имя она пропустила мимо ушей.

– Мэм, у меня для вас известия, не очень хорошие. Если не возражаете, давайте найдем более спокойный уголок?

– Нет, – категорично заявила она. – Говорите здесь. Сейчас же.

– Ладно, только давайте все-таки присядем. – Он бережно взял ее за руку, помог снова опуститься на ступеньку и сам сел рядом. Парень он был высокий, красивый, с коротко остриженными белокурыми волосами и крупными белыми зубами, какие, по-видимому, были у всех американцев. Приятное лицо, совершенно незапоминающееся. – Я прибыл из Германии, – начал он, сцепив ладони. – Вы слышали про концлагерь Дахау?

Матильда кивнула, понимая, что сейчас ей сообщат новость, которую она боялась услышать. Она выпрямила спину, собралась.

– Там я встретил вашего мужа, – продолжал янки. – Он был очень слаб. Вместе с другими узниками шел пешком из Освенцима, это в Польше. В дороге он окончательно выбился из сил. Понимая, что умирает, он просил передать вам письмо вместе с фотографией, чтобы я мог вас узнать. Сказал, что, возможно, вы будете ждать здесь, а мне по дороге домой, в Штаты, случилось оказаться в Париже, и я решил сам принести вам письмо сюда.

Из нагрудного кармана он извлек конверт и вручил его ей.

– Спасибо, – поблагодарила Матильда, едва шевеля губами.

– Не буду вам мешать.

Солдат поднялся и отошел в сторону.

Почерк Жака был уборист до неузнаваемости, она с трудом разбирала слова.

Моя дорогая Матильда,

не знаю, прочтешь ли ты это письмо, но я все равно его пишу. Как ты, моя родная? С тех пор как мы расстались, я постоянно думаю о тебе, и воспоминания помогали мне выживать все эти ужасные годы. Боюсь, больше мы не встретимся, но я хотел напоследок еще раз сказать, что я очень тебя люблю и был безумно счастлив с тобой. Наш брак – величайшая радость в моей жизни. Будь сильной, моя храбрая красивая девочка. Мне хотелось бы думать, что у тебя родятся дети и ты будешь растить их на свободе, за которую мы столь отчаянно боролись, – если уж не со мной, то с каким-то другим счастливчиком. Не жалей ни о чем. Я навсегда останусь в твоем сердце, и ты живешь в моем.

С любовью навсегда,

Матильда сложила письмо и убрала его в конверт. Поплачет она позже. Американец не ушел: стоял неподалеку, наблюдая за ней.

– Он умер, – произнесла она, и это был не вопрос, а констатация факта.

– Да, мэм. На следующий день после того, как отдал мне письмо. Полагаю, он написал его за несколько дней до смерти.

– Спасибо, что пришли сюда, – поблагодарила Матильда. – Я вам искренне признательна.

Солдат снял пилотку.

– Вы позволите пригласить вас куда-нибудь выпить? Вы ужасно бледны.

Она собралась было вежливо отказаться, но что-то заставило ее проглотить слова. Впервые посмотрев ему в глаза, она заметила в них боль.

– Вы прибыли из Дахау? Тогда, наверное, вам тоже надо выпить.

– Если честно, то да, мадам Дюваль. Можно называть вас Матильдой?

– Нет, – ответила она. – Я больше не представляюсь этим именем, по разным причинам. Теперь я Мари, Мари Гарнье. Повторите еще раз, как вас зовут?

– Сержант Джеймс Тэлбот. Но можете называть меня Джимом.

– Хорошо, Джим, – сказала она, кладя в сумочку конверт с фотографией, – я пойду с вами в бар, но есть вещи, о которых мы говорить не будем. Согласны?

– Да, мэм, – обрадовался он. – Меня это вполне устраивает.

* * *

Джим Тэлбот улетал домой, в Америку, через две недели, и все эти две недели до отъезда он старался бывать с ней как можно чаще.

– Ну, никак от тебя не отделаться, – ворчала она, видя каждое утро его лицо, которое становилось все менее забываемым.

Она планировала вернуться на юг, но там ее тоже никто не ждал, поэтому они вместе проводили время в Париже. Бродили по извилистым улочкам Монмартра, гуляли по Булонскому лесу, посетили Версальский дворец, ходили на танцы в районе Пигаль, катались на лодке по Сене. Он не спрашивал ее о прошлом, не рассказывал о концлагерях – болезненных тем они не касались. Он баловал ее: каждый вечер водил на ужин в ресторан, покупал ей чулки, духи и цветы. А в последний вечер перед отъездом протянул ей бриллиантовое кольцо и попросил выйти за него замуж.

– Я понимаю, это несколько неожиданно, – сказал он, опускаясь на одно колено. Они находились на одном из мостов через Сену. Вдалеке высилась Эйфелева башня. – Но я не могу жить без тебя, Мари.

– Эффектно, – вздохнула она, глядя на кольцо.

– Примерь, – настаивал Джим.

Она захлопнула бархатный футляр и вернула ему кольцо, впервые за последние дни приняв серьезный вид.

– Я очень любила мужа. Если выйду за тебя, это будет нечестно.

– Я сознаю, что он был удивительный человек, – сказал Джим, – и заменить его я не смогу. Но я буду заботиться о тебе и постараюсь сделать тебя счастливой. Может быть, нам удастся исцелить друг друга. Ты не обязана любить меня, но ведь мы с тобой неплохо ладим, верно? Если я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь, мне этого достаточно.

Матильда опять вздохнула. Нужно было как-то жить дальше. Может быть, в другой стране, с другой историей, где никто не знает, кто она, чем занималась, ей будет проще начать жизнь с чистого листа. Она снова открыла футляр и надела на палец кольцо, любуясь блеском драгоценного камня в сумеречном свете.

– Хорошо. – Она поцеловала Джима, который ей очень нравился. – Почему бы нет?