Июль 1942 года

Дани было четыре года, Жоржу – семь лет. Будь у Матильды и Жака свой сын, он, наверное, был бы очень похож на темноволосого кудрявого Жоржа, с лица которого не сходило настороженное, серьезное выражение. У Дани волосы были белокурые, а глаза голубые. Никто бы и не подумал, что они братья.

– А здесь хорошо, правда? – сказал Жорж братишке, когда Жак провел их в комнату, где им предстояло жить, в случае необходимости прячась под кроватью или в гардеробе под ворохом пальто. – Теперь не пропадем.

– Мне надо спуститься и открыть магазин часа на два, – сказал им Жак. – Помните, если кто-нибудь постучит, к двери не подходите, сидите тихо, как мышки. Позже я познакомлю вас с маленькой девочкой, которая тоже живет здесь.

– А с собакой можно играть? – спросил Жорж, поглаживая по спине Альфонса.

– Сначала я выведу его на улицу, чтобы справил свои дела, – ответил Жак.

Казалось, у Альфонса мочевой пузырь железный, но и его терпение было не беспредельно.

Когда Жак сбегал вниз по лестнице с собакой, из комнатки консьержки вышла высокая угрюмая женщина.

– Я подменяю мадам Бурден, – сообщила она. – Вы живете в этом доме? Я не знала, что здесь можно держать собак.

– Я Жак Дюваль, со второго этажа, – представился он. – А это Альфонс.

Женщина с отвращением посмотрела на пса.

– Надеюсь, ваш пес не будет лаять днем и ночью.

У мадам Бурден имелся запасной ключ от его квартиры, вспомнил Жак, выходя с собакой на улицу. Если эта женщина любопытна и будет знать, что он ушел, возможно, она наведается к нему домой. Не лучше ли поместить детей в потайное убежище? Но водить их по лестнице тоже было рискованно. Сегодня утром он и так натерпелся страха, дожидаясь, пока в подъезде никого не будет, чтобы затем быстро провести их в свою квартиру. Он мог бы сказать, что это его племянники, но тогда Сильвия и ее мать наверняка задумаются, откуда взялась эта новая ветвь его родственников. Кроме того, стояла жаркая погода, и потайная комната превратилась в горячую духовку, да и детям будет страшно оставаться там одним по ночам. Свой укромный склад он закрыл на лето, спрятав гостевую книгу, как он ее называл, в сборник эссе де Голля. Надо бы оставить в ней записи о новых постояльцах, а может, и не надо. Непонятно почему, их он воспринимал иначе, чем Берту и Томá.

– Я вернусь к обеду, – предупредил Жак мальчиков, сидевших на кровати его матери, когда он возвратился домой с Альфонсом. – Вот, принес вам кое-что почитать.

Дани уже засыпал, но Жоржа принесенные книги заинтересовали: еще одна повесть Беатрис Поттер (эту книгу Жорж, возможно, уже перерос) и «Эмиль и сыщики»[69] (а до этого романа, пожалуй, еще не дорос).

– Я могу почитать вам сегодня вечером, – сказал Жак на прощание.

Жорж серьезно кивнул.

* * *

Покупатели все еще наведывались в «Спрятанную страницу», так что магазин стоило открывать для посетителей. Да и в округе пошли бы разговоры, если б его книжный подолгу стоял закрытым. Одна женщина купила для племянника поздравительную открытку «С днем рождения» и книгу о ловле форели – в подарок, а один из постоянных покупателей приобрел новый вестерн. Жизнь продолжалась, хотя родных разлучали самым варварским способом, а детей хватали прямо на улицах. Перед самым обедом заявился Гийом Брюйер, спросил, сколько осталось экземпляров его романа «Это случилось в Париже».

– К сожалению, ни одного, – ответил Жак.

– Так закажите еще, – потребовал Брюйер. – Книга пользуется большой популярностью.

– Только в определенных кругах, – ответил Жак. – Я в своем магазине продавать это произведение больше не желаю.

Если нацисты запрещают распространять книги писателей-евреев, он вправе отказаться продавать книги, написанные антисемитами.

– Вы еще пожалеете о своем решении, – злобно прошипел Брюйер. – Предупреждаю, месье Дюваль: захотели нажить в моем лице врага – пеняйте на себя.

«Какой несносный человек, подумал про себя Жак». В полдень он закрыл магазин и помчался домой. В комнате матери детей он не увидел, и на мгновение у него замерло сердце, но Альфонс что-то вынюхивал под кроватью, и Жак обнаружил, что мальчики лежат там, прижавшись друг у другу.

– Мы же не знали, кто это пришел, – объяснил Жорж.

Они договорились, что Жак будет подавать им сигнал. Стучаться в собственную дверь было бы странно – соседи заподозрят неладное, но, войдя в квартиру, он три раза стукнет в стену.

– А вы здесь живете один? – спросил Жорж, когда они в кухне ели селедку с хлебом.

– Сейчас один, – ответил он. – Жена на время уехала.

– Она вернется? – спросил Дани.

У него были невероятно голубые глаза – и не скажешь, что еврей.

– Да, – улыбнулся Жак. – Правда, когда точно, не знаю.

После обеда Жак помыл посуду, Жорж вытер насухо тарелки и столовые приборы, а Дани, поднявшись на цыпочки, тряпкой протер стол. Мальчики старались быть услужливыми, полностью доверились ему – незнакомому человеку, внезапно появившемуся в их жизни. «Плохо, что Матильды здесь нет, – сожалел Жак, – она бы успокоила мальчишек». На мгновенье он представил, что живет в другом мире, где они с Матильдой растят собственных детей, и сейчас он с ними ждет ее возвращения домой, а когда она придет, они расскажут ей о том, что делали утром.

Не желая расстраивать мальчиков, Жак осторожно расспросил их о родителях и выяснил, что их отец не так давно умер, а мать на прошлой неделе попросила соседку присмотреть за ними, потому что ей тоже пришлось уехать. Где она, они не знали.

– А нам не влетит за то, что мы не пошли вместе с остальными детьми? – спросил Дани. – Это из-за меня, да?

– Нет, не волнуйтесь, – ответил Жак, хотя детям, конечно, было тревожно, ведь они мало что понимали в происходящем.

Даже когда он читал им «Эмиля и сыщиков» после обеда, они постоянно посматривали на дверь и прислушивались к шагам на лестнице. Во второй половине дня он еще часа два поработал в магазине, а потом пошел к Сильвии за Селестой. Она сказала ему, что сможет присматривать за девочкой еще несколько дней, но в субботу ее дома не будет, и он должен найти кого-то другого.

– Это Селеста, – представил Жак девочку Дани и Жоржу.

Те рассматривали ее с серьезным видом. Дани не проявил к ней особого интереса, и она, не обращая на него внимания, сразу принесла Жоржу свою книжку с картинками, рассчитывая, что он ей почитает. Как будто у него на лбу было написано, что он – старший брат.

В кладовой нашлись две банки консервированных помидоров, немного фасоли и несколько банок сардин. Жак приготовил рыбную похлебку, прикидывая в уме, надолго ли хватит им съестных припасов и как ему быть дальше.

Письмо от Матильды полностью изменило его жизнь. Он теперь позволял себе фантазировать, рассматривать разные возможности. Со времени ее отъезда его жизнь превратилась в череду прощаний, но сколько еще расставаний он сможет пережить? А что, если забрать детей и уехать куда подальше? Укрыться где-нибудь в неоккупированной зоне, найти отдаленную деревушку, например в Адреше, и переждать там войну. Теперь, когда против фашистов воевали русские и американцы, появился шанс, что Гитлер скоро будет разбит. Глядишь, весть об их прибытии достигнет Матильды через подпольные каналы связи. В любом случае сам он каждый год в сентябре будет приезжать в Париж и ждать ее на террасе Сакре-Кер. Им суждено быть вместе, равно как ему предназначено заботиться об этих детях, наполнявших его радостью и надеждой. Они станут единой семьей, как и надеялась Эстель. Все удары судьбы, которые он претерпел, все усвоенные им тяжелые уроки, казалось, подводили его к этому исходу.

* * *

Несколько дней спустя у велодрома опять видели бело-зеленые автобусы. Они увозили согнанных туда людей в неизвестном направлении. В отсутствие мадам Бурден Жак был лишен источника информации. Каждый день он открывал свой магазин на два часа утром и на два – после обеда, а остальное время проводил с детьми. В квартире имелись бумага и цветные карандаши, и они подолгу рисовали и писали. Жак отыскал шкатулку матери, в которой та хранила пуговицы, и Селесте – в особенности – нравилось раскладывать пуговицы по цветам и размерам. Он часами читал им книги. Во время чтения мальчики обычно прижимались к нему с боков, а Селеста сидела у него на коленях. Детям нравилось слушать и его собственные рассказы, и он будоражил их воображение историями об отважном мальчике-пирате по имени Жан, которыми в детстве развлекала его мама. У Дани был любимый уголок одеяла, за который он должен был держаться, чтобы уснуть, и мальчик, слушая рассказы Жака, постоянно теребил его в руке. А Жорж смотрел куда-то вдаль, как, наверное, сам Жак много лет назад.

Идея покинуть Париж не оставляла Жака, и вскоре он уже раздумывал не о том, ехать или нет, а как уехать. Если подать прошение о пропуске по официальным каналам, заявление будут рассматривать несколько месяцев и положительный результат не гарантирован. Ехать по поддельным документам было рискованно. Да и где их достать? Единственным человеком, к которому он мог бы обратиться за помощью в оформлении аусвайса (пропуска), был ассистент уголовной полиции Шмидт, которого Жак не видел уже несколько недель. Но можно ли ему доверять? Жак не мог понять, почему Шмидт решил его опекать. Ведь мог бы брать любые книги на складе, не связываясь с Жаком. Возможно, Шмидт не был таким уж образованным человеком, каким хотел казаться. Видимо, ему был нужен наставник. Он хотел быть уверен, что у него отборная библиотека, сформированная специалистом. И еще, возможно, ему требовалась иллюзия респектабельности. Наверняка Шмидту была невыносима мысль о том, что Жак обладает моральным превосходством. Приходя в «Спрятанную страницу», Шмидт мог притворяться обычным покупателем, который случайно наткнулся на прекрасные издания по бросовым ценам. Наверное, он чувствовал себя как ребенок в кондитерской с неограниченным количеством карманных денег.

«Я ничего не краду, – возможно, убеждал он себя. – Наоборот, помогаю этому бедняге тем, что покупаю у него книги».

Более того, Шмидт как-то предложил, чтобы они поужинали вместе. До сего дня Жак старался не вспоминать о его приглашении, даже теперь думал о нем с содроганием. Но пожалуй, пришла пора выяснить, на что он готов пойти ради покровительства. В тот вечер Жак упаковал две великолепные книги из остатков коллекции Исааксона, отвез их на велосипеде в гостиницу, где жил Шмидт, и оставил там, приложив записку с добрыми пожеланиями и предложением посетить «Спрятанную страницу» в ближайшие дни. Игра стоила свеч: дети жили у него уже несколько дней, и Жак чувствовал, что больше тянуть нельзя. Новая консьержка как-то постучалась к нему и заявила, что жильцы жалуются на собачий лай, а сама при этом вытягивала шею, пытаясь заглянуть через его плечо в коридор, и нос у нее подергивался, словно она что-то вынюхивала. Так же вела себя и мадам Бурден до того, как Жак узнал ее поближе. Однако он подозревал, что интерес у этой женщины менее благожелательный.

* * *

Герр Шмидт в магазин не пришел, но в субботу, незадолго до полудня, позвонил в «Спрятанную страницу», что Жака немало удивило.

– Благодарю за книги, – начал он. – Очень милый жест. Ни за что не догадаетесь, месье Дюваль, где я сейчас нахожусь – сижу в том самом кафе, где я впервые встретил вас вместе с вашей очаровательной женой.

– Ну и ну!

Жак пытался сообразить, к чему он клонит.

– Не желаете составить мне компанию? – спросил Шмидт.

– Но я сейчас в магазине. Мы закроемся только через полчаса.

– Это важно. Я должен срочно кое-что вам сообщить. Закрывайте магазин и поскорее приезжайте сюда.

И на том разговор был окончен. Жак услышал в трубке щелчок, затем зуммерный сигнал.

Приглашение Шмидта было очень некстати. Сильвия на целый день уехала, и Жаку пришлось на несколько часов оставить Дани с Селестой на попечении Жоржа. Непростая задача для семилетнего мальчишки, но других вариантов не было. Жак бегом поднялся в квартиру, сообщил детям, что ему нужно отлучиться по срочному делу, но он вернется примерно через час. Он наказал им сидеть тихо с Альфонсом, а если кто-нибудь постучится в дверь, укрыться в гардеробе. Там еще висели два-три платья его матери, за которыми можно было спрятаться, что создало бы для них иллюзию безопасности. Обливаясь потом, Жак мчался на велосипеде к Монмартру и все думал, что же такое хочет сообщить ему Шмидт и когда можно будет попросить у него аусвайс.

Немец сидел за столиком в глубине ресторана и курил сигару.

– Садитесь, прошу вас, – пригласил он. – Что будете пить? Виски? Шампанское?

Жак попросил пива, промокая потное лицо носовым платком. Они немного поговорили о книгах, которые передал ему Жак, а потом немец наконец перешел к делу.

– Вы, вероятно, хотите знать, почему я пригласил вас сюда, – произнес он вполне дружеским тоном. – Боюсь, у меня для вас плохие новости.

– Надеюсь, не о моей жене?

Жак так резко поставил на стол бокал, что пиво из него выплеснулось.

– Нет, не о вашей жене, – подтвердил Шмидт. – К сожалению, о вас.

На губах его заиграла ироничная улыбка, которая всегда бесила Жака. На мгновение онемев, он ошеломленно посмотрел на Шмидта и наконец выдавил из себя:

– Обо мне?

– На вас написали донос. – Шмидт стряхнул на пол пепел сигары. – Некто Гийом Брюйер заявил, что вы продали ему книгу из списка Отто. Кажется, «Нетерпение сердца», если я правильно помню. Он даже сдал нам саму книгу, с чеком из вашего магазина. Зря вы были так неосторожны.

Жак проглотил комок в горле.

– И что конкретно это означает?

– В принципе, это не такое уж и тяжкое преступление, но, учитывая послужной список вашей жены, как вам сказать… – Шмидт закинул ногу на ногу. – В общем, выдан ордер на ваш арест.

В голове у Жака зашумело, да так, что трудно было сосредоточиться. Он тупо таращился на свои руки на столе, словно они принадлежали кому-то другому.

– И вы пришли меня арестовать?

Голос тоже был чужой.

Шмидт опять улыбнулся.

– Нет. На самом деле я пришел вас спасти. Разумеется, мне жаль вас. Этот Брюйер – мерзкий прихлебатель, и роман его – дрянь несусветная. В вашем магазине я провел много счастливых часов, роясь в книгах, и не верю, что вы плохой человек. Корыстный, быть может, немного, но у каждого свои недостатки. А если вас арестуют, вы еще навыдумываете бог весть что про наши с вами отношения, а нас с вами, как мы оба знаем, связывал чисто деловой интерес. – Он теперь выглядел немного смущенным. – Ныне слухи распространяются как лесной пожар.

Жак нахмурился, отпрянув за столом.

– Простите, я не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Не могли бы вы выразиться яснее?

– Прямо сейчас полицейские направляются к вам, – сказал Шмидт. – Увидев, что магазин закрыт, они наверняка обыщут вашу квартиру. Я предупреждаю вас заранее – даю фору, так сказать, – в память о старых добрых временах. Если поспешите, успеете на вокзал до того, как объявят общую тревогу. – Он положил на стол какой-то документ. – Вот, я даже выправил вам пропуск.

Жак схватил его, вскакивая на ноги.

– Да, времени терять нельзя, – подтвердил Шмидт, гася в пепельнице сигару. – Прощайте, месье Дюваль. Вряд ли мы снова встретимся. Рад был знакомству.

* * *

Жак стремглав мчится на велосипеде по узким улочкам, так, что зубы стучат от быстрой езды. Лихо съезжает с холмов, потом взбирается вверх, напрягая все мышцы в теле. Ноги гудят, сердце бешено колотится, все мысли, каждое движение устремлены только к конечной цели. Не останавливаясь, он проскакивает перекресток. Ему возмущенно сигналит автомобиль, но он не обращает на него внимания. Колесом наезжает на выбоину, велосипед заносит, но он выправляет его и мчится дальше, чувствуя, как грудь разрывает от прерывистого дыхания. Он уже почти дома. В конце его улицы стоит черный «ситроен». Жак бросает велосипед у стены дома и вбегает в подъезд. Все тихо. Неужели полицейские уже побывали здесь? Неужели он опоздал? Перескакивая через две ступеньки, Жак взлетает на второй этаж, вытаскивает ключ, трясущимися руками вставляет его в замок. Подавать сигнал стуком времени нет. Через две секунды он уже в спальне матери. Дети, слава богу, сидят на полу, играют в пуговицы, Альфонс мирно дремлет рядом.

– Надо уходить.

Жак подхватывает Селесту, берет за руку Дани.

– Куда? – спрашивает Жорж.

– Пока не знаю.

Жак торопливо ведет детей по коридору, открывает входную дверь. До него доносятся снизу мужские голоса и тяжелые шаги на лестнице.

– А как же Альфонс? – спрашивает Дани.

Жак не отвечает. Заглянув через перила, он видит, как на них надвигается вереница круглых черных кепи, похожих на пуговицы в шкатулке его матери. Ему с детьми надо бежать выше. Спотыкаясь, они поднимаются на следующий этаж. Жак барабанит во все двери – а что еще остается? Никто не открывает. Все двери крепко заперты. Жак чувствует, как у его груди бьется сердечко Селесты. Жорж со страхом смотрит на него, отказываясь верить в то, что происходит. Ноги на лестнице теперь бегут.

И вот наконец Жак останавливается перед квартирой Сильвии. Самой ее сейчас здесь нет, но, может быть, мать ее дома. Та, конечно, сплетница, но у нее доброе сердце. Он колотит в дверь, та внезапно распахивается. На пороге мать Сильвии – в переднике, перепуганная. Полицейские еще двумя этажами ниже, но они быстро приближаются. Жак молча передает женщине Селесту, подталкивает к ней Дани и Жоржа. Дани цепляется за него, и Жак выдергивает свою руку.

– Туда, быстро! – шикает он Жоржу, сделав свирепое лицо, а у самого сердце разрывается от жалости.

Мать Сильвии забирает детей. Держа дверь открытой, встречает взгляд Жака. В ее глазах – немой вопрос. Жак качает головой, и она тут же закрывает дверь.

– Mon Père, je m’abandonne à toi, fais de moi ce qu’il te plaira. Je suis prét à tout, j’accepte tout.

(Отче, всецело вверяю себя Тебе, да свершится воля Твоя. Я готов ко всему, принимаю все, что Ты посылаешь мне.)