Июль 1942 года

– Откуда дети? – спросила мадам Бурден.

– Их мне отдали матери, – ответил Жак, качая плачущего младенца. – Облава началась. Слышали?

– И что вы намерены с ними делать?

– Не знаю. Надеялся, что вы поможете.

– Дайте сюда. – Мадам Бурден забрала у него младенца. – А то мужчина с грудничком на руках сразу бросается в глаза.

С появлением детей в квартире Жака сразу стало как-то непривычно многолюдно. Берта и Селеста в гостиной играли с Альфонсом. Что подумала бы Матильда, если б увидела его сейчас? Что сказала бы мама? Она мечтала о внуках. Он вспомнил, как прижимал к плечу грудную девочку. Руки зудели, так ему хотелось вновь ощутить ее тяжесть. Он забрал бы малышку у мадам Бурден, но консьержка, к досаде Жака, лучше него умела обращаться с грудничками: ей удалось быстро успокоить девочку.

– В соседнем доме живет кормящая мать, – сказала она. – Спрошу, согласится ли она кормить еще один рот, пока вы будете искать для нее приемных родителей. Что касается остальных двоих, на следующей неделе я уеду на десять дней: племянница вот-вот должна родить, попросила, чтобы я побыла с ней. Может быть, я возьму их с собой, если вы до той поры подержите их у себя. Думаю, я сумею их пристроить. Годовалая девочка – прелесть, та, что постарше, на вид толковая.

– Очень толковая, – подтвердил Жак. – Уверен, она везде приживется.

– Берта уже перепеленала самую маленькую, попросив у него кухонное полотенце, помогала отвлекать Селесту, которую постоянно тянуло к двери (видимо, она все пыталась отправиться на поиски матери), помыла посуду после того, как они позавтракали черствым хлебом с медом. Жак заметил в ее глазах слезы, но она их сморгнула. Берта была девочка с твердым характером.

– Надеюсь, вы не собираетесь их поместить в ту вашу каморку, – добавила мадам Бурден.

– Конечно нет, – заверил ее Жак. – Они поживут пока со мной, в квартире. – С минувшего года потайная комната пустовала: двое молодых коммунистов были последними, кого он там прятал. После ареста Беатрис убежище перестало быть надежным. – Вам известно, куда везут евреев и что с ними будет? – спросил он, наблюдая, как малышка закрыла глаза и засопела на уютной груди мадам Бурден.

– Автобусы направляются на восток, но никто не знает, где они остановятся, – ответила консьержка. – Может быть, аж в самой Германии.

Жак принял решение.

– У вас есть время посидеть с детьми примерно с час? Мне нужно кое с кем переговорить.

День еще только начинался, не было и восьми часов утра. Жак покатил на велосипеде в соседний округ, к Анри. Тот жил в большой квартире с родителями и незамужней сестрой. По пути ему встретился лишь один из зелено-белых автобусов, но он несколько раз видел, как жандармы парами конвоируют по улицам женщин и детей, а входы во многие дома перетянуты полицейской лентой. Приехав к Бертийонам, он застал Анри на кухне. Тот заканчивал завтракать, а мать готовила ему с собой бутерброд.

– Есть минутка? – спросил у друга Жак. – Мне нужна твоя помощь.

Анри метнул предостерегающий взгляд в сторону матери.

– Проводи меня до работы, поговорим по дороге.

– Слышал, что происходит? – начал Жак, когда они вышли из дома. – Я сейчас из Марэ, там устроили облаву на евреев, отправляют их куда-то. Видишь? – Он украдкой показал на другую сторону улицы, где один жандарм конвоировал женщину и старика с тростью. За ними, держась за руки, шли две маленькие девочки и еще один жандарм, замыкавший шествие. – Боши как будто выходной взяли, зато наша полиция рыскает по всему городу.

– И что ты предлагаешь? – хмыкнул Анри. – Вряд ли мы сумеем им помешать.

– У меня дома трое детей, один из них – грудной ребенок. Мне их всучили отчаявшиеся матери.

– Ох, Жак, – вздохнул Анри. – Я никогда не считал тебя безрассудным, но после отъезда Матильды ты как будто умом тронулся. К чему это приведет? Ты хоть понимаешь, что тебя ждет, если власти прознают, что ты прячешь еврейских детей?

– Послушай, может, Ивонна захочет взять младенца? Как ты думаешь?

Сестра Анри была замужем шесть лет, но родить никак не могла, и он как-то упомянул, что она безумно хочет ребенка.

Анри остановился.

– Может быть. Я спрошу. Мальчик или девочка?

– Девочка, примерно четырех-пяти месяцев от роду. Чудесный ребенок. С ней вообще никаких хлопот.

Жак, конечно, преувеличивал, но лишь самую малость.

– Ладно. Я скажу Ивонне, и если она заинтересуется, то зайдет к тебе. – Анри понизил голос. – Хорошо, что мы увиделись. Я подумываю о том, чтобы податься на юг. Моего босса заставляют посылать рабочих в Германию, и ходят слухи, что скоро всех мужчин будут туда отправлять насильно. С меня хватит. Если я кому-то нужен, пусть сначала меня найдут. – Он взглянул на Жака. – Не исключено, что за тобой тоже скоро придут. Так что взвесь все хорошенько.

– Я вынужден здесь оставаться, чтобы Матильда знала, где меня найти, – ответил Жак.

В свое время он сказал Анри, что Матильда уехала к родственникам, а потом как-то признался, что она давно не дает о себе знать, но в детали вдаваться не стал.

– От нее по-прежнему никаких вестей? – спросил Анри, и Жак покачал головой. Анри похлопал его по спине. – Не отчаивайся.

– Мне пора домой, – быстро произнес Жак. – Я буду рад видеть Ивонну, когда бы она ни зашла. И давай в ближайшее время выпьем где-нибудь вместе.

Жак вскочил на велосипед, опустил голову и погнал, яростно крутя педали. Он пытался представить, чем заняты дети в его отсутствие, и вдруг мимолетный взгляд, брошенный в переулок, заставил его резко затормозить. В его сторону брел мальчик шести-семи лет в клетчатой рубашке и вельветовых шортах. В руке он нес небольшой чемодан, который ударялся о его колени.

– Здравствуй, молодой человек, – поприветствовал мальчика Жак, слезая с велосипеда. – Куда ты идешь? Почему один?

– Я ищу папу, – ответил мальчик. – Маман велела спрятаться в подвале, сказала, что папа придет за мной. Я долго ждал, а он так и не пришел. Я хочу есть.

– Как тебя зовут?

– Томá. – Мальчик полез в карман и вытащил две половинки очков. – Я сломал очки. Мама будет сердиться.

– Не будет, – успокоил его Жак, присаживаясь перед ним на корточки. – Послушай меня, Томá. Я думаю, твой папа уехал, но вместо него о тебе позабочусь я. У меня дома гостят другие дети, как ты, и я могу отвести тебя к ним. Не возражаешь?

Мальчик подумал и кивнул.

– Вот и хорошо, – произнес Жак. – Только прежде нужно спрятать эту звезду. Позволь я выверну твою рубашку наизнанку.

Томá с сомнением посмотрел на него.

– Мама сказала, что на улице я всегда должен ходить со звездой.

– Теперь уже нет, – сказал Жак. – Поверь мне на слово. Так, давай запрыгивай на раму и поехали.

– Право, месье Дюваль! – воскликнула мадам Бурден, когда они с Томá добрались до дома. – Еще один?

– Да, еще один.

Жак положил ладонь на голову Томá. Сколько еще детей прячутся по всему городу, напрасно ожидая помощи?

* * *

Следующие несколько дней Жак и его маленькая суррогатная семья знакомились друг с другом. Магазин его был открыт для посетителей каждый день, но работать Жак начинал поздно, заканчивал рано и делал длинные перерывы на обед. В его отсутствие Берта и Томá присматривали за Селестой, а грудную девочку мадам Бурден отнесла кормящей матери, которая жила в соседнем доме, так что хотя бы из-за нее голова не болела. Сестра Анри позвонила в магазин и сказала Жаку, что хотела бы посмотреть на малышку, и они условились, что она придет в определенное время в определенный вечер.

– И вы совсем ничего о ней не знаете? – спросила Ивонна, глядя на крошку, которую держала на руках мадам Бурден.

– Мы знаем, что она здорова, – отвечал Жак, – и что кто-то очень ее любил, раз решился отдать в чужие руки.

– Кушает она хорошо, – прозаично добавила мадам Бурден. – И спит всю ночь напролет, как маленький ангелочек. Хотите подержать ее?

Ивонна взглянула на мужа.

– Возьми, – сказал он. – По-моему, нормальный ребенок.

Ивонна протянула руки, и мадам Бурден вложила в них малышку. Они все затаили дыхание, но девочка лежала спокойно, словно понимала, что должна вести себя хорошо. Прильнув к Ивонне, она открыла крошечный розовый ротик и зевнула.

– Ну вот, – произнесла консьержка. – Кажется, признала.

Ивонна смотрела на малышку, как на некое чудо. Поправив на плечах шаль, она принялась бережно качать девочку.

– Что думаешь? – спросила она мужа, не отрывая глаз от лица ребенка.

– Берем, – ответил он, и все заулыбались.

– Надеюсь, мы поступили правильно, – сказал Жак мадам Бурден после того, как Ивонна с мужем ушли, забрав с собой грудную девочку.

– Конечно правильно, – отрывисто бросила она. – Этот ребенок будет купаться в любви. Нам нужно побеспокоиться о тех других несчастных.

Тысячи евреев, арестованных во время облавы, свезли на крытый велодром в восточной части города, сообщила ему консьержка. Должно быть, туалетов там не было, потому что вонь от велодрома разносилась на мили окрест.

– У них нет ни еды, ни воды. В такую-то жару? Говорят, пожарные сжалились над ними и включили шланги. Кто знает, сколько их там продержат и что с ними будет потом.

Среди тех людей находились Эстель и мама Берты, а также, скорее всего, и мама Томá. Мальчик засыпал Жака вопросами, интересуясь, что они будут есть на ужин, сколько еще им предстоит жить у него и т. д. и т. п., но Берта никогда ни о чем не спрашивала. На ночь он читал детям сказки. Они лежали в кровати с Селестой посередине и молча слушали истории о том, как другие дети выживали в опасном мире, населенном волками, ведьмами и коварными мачехами, и Жак не знал, воодушевляют ли детей эти сказки, придают им храбрости или, наоборот, подпитывают их страх. Селеста вечерами становилась особенно капризной, и порой он брал ее на руки и садился с ней в кресло-качалку, чтобы она не тревожила сон Берты и Томá. Селеста боялась темноты и ненавидела оставаться одна, но Жаку всегда удавалось ее успокоить.

Для Жака стало полной неожиданностью, что ему радостно возвращаться домой к детям, хотя им самим приходилось несладко: они сидели в жаркой духоте под замком, шуметь им не дозволялось. Жак знал, за городом дети были бы куда счастливее, но с тоской думал о том дне, когда они уедут с мадам Бурден. Консьержка поначалу отказывалась подыскивать дом для Томá, которого будет труднее пристроить, поскольку ему сделали обрезание, что безошибочно выдавало в нем еврея, но он был славный мальчик, и в конце концов мадам Бурден согласилась. Жак починил для Томá его очки, использовав клейкую ленту из набора переплетчика, и мальчик постоянно поправлял их на носу, пытаясь освоиться в новом незнакомом мире, в котором внезапно оказался.

Жак не имел возможности связаться с родителями Томá или Берты, а мадам Бурден, он был уверен, найдет им хороших приемных родителей, поэтому его не мучили сомнения относительно того, чтобы отослать их с ней. Но вот Селеста – другое дело. К ней он прикипел душой. Во-первых, он знал Эстель, а во-вторых, малышка нуждалась в нем больше, чем Берта и Томá. Едва завидев его, Селеста тянула к нему руки, а вечерами так крепко обнимала за шею, что он с трудом мог дышать. Ему невыносима была мысль, что он отдаст ее чужим людям, не будет знать, где она находится, навсегда потеряет ее из виду. Он обязан позаботиться о том, чтобы она попала в хорошую семью. Это его долг перед Эстель.

* * *

За два дня до того, как дети должны были уехать, Жак сидел в своем магазине и размышлял над этой проблемой. Покупателей не было. И вдруг к кассе спокойным, размеренным шагом подошел мужчина в синем комбинезоне – невысокий, плотный, с загорелым лицом.

– Вы меня помните? – спросил он, остановив взгляд на Жаке.

Жаку его лицо показалось знакомым.

– Может быть. – Он рылся в памяти. Один из покупателей? – Вы ведь уже бывали здесь?

– Вы подарили мне книгу Жюля Верна, – улыбнулся мужчина. – Неплохой роман.

– Ну конечно! – Жак пожал ему руку, узнав в нем раненого проводника, который метался на матрасе в его потайном убежище. – Рад видеть вас снова.

Мужчина оглянулся через плечо.

– Женщина, про которую вы спрашивали… – тихо произнес он. – Я ее видел.

Мир перевернулся. Жак схватился за прилавок, чтобы не упасть.

– Это точно была она? – прошептал он. – Я должен быть уверен.

Улыбнувшись, проводник вытащил из кармана мятый конверт и отдал его Жаку.

– Я рассказал ей про вас. Она попросила передать вам вот это.

Жак узнал почерк Матильды и почувствовал, как сердце, замершее несколько секунд назад, загрохотало в груди, так что стук отдавался в ушах. Он сунул конверт в карман.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Проводник отсалютовал ему, приставив два пальца к виску. – Долг платежом красен. Вы спасли мне жизнь. Во всяком случае, так мне сказали.

– А теперь вы спасли меня, – ответил Жак. – Надолго здесь?

– Проездом. Но если у вас есть еще что-нибудь Жюля Верна, я куплю.

– Конечно. – Жак торопливо взял с полки один из романов Верна. Руки дрожали, письмо прожигало дыру в кармане. – Денег не надо.

– Не провожайте, дверь я сам найду, – улыбнулся проводник.

Но Жак все равно проводил его к выходу, потом запер дверь, повесил табличку «Закрыто» и разорвал конверт.

«Родной мой, – писала Матильда, – ты жив! Конечно, для тебя это не сюрприз, но для меня стало полной неожиданностью. Мне сказали, что ты умер, и я по глупости поверила. Дождись меня, дорогой. Настанет день, и мы снова будем вместе. Больше писать не могу, нет времени, но я горжусь тобой и люблю тебя всем сердцем. Крепись, не падай духом!»

Муки и сомнения последних месяцев мгновенно рассеялись. Жак закрыл глаза: голова кружилась от радости. Как он мог усомниться в ней? Он прижал письмо к губам, вдыхая ее запах: Je Reviens – духи, которыми она всегда пользовалась. Je reviens – я вернусь. Казалось, она стоит рядом и дает обещание, глядя ему прямо в лицо. Внезапно будущее заиграло радужными красками. Теперь он точно знал, как должен поступить.

* * *

– Селесту я пока оставлю у себя, – сказал он мадам Бурден тем вечером. – Не исключено, что мать вернется за девочкой, но, даже если она не придет, я сумею сам позаботится о ней несколько месяцев, пока ситуация не прояснится.

– Сумеете? – Консьержка сложила на груди руки. – Каким же образом, позвольте узнать?

– Я буду платить Сильвии, чтобы она до конца каникул присматривала за ней, пока я работаю в магазине, а потом найду няню, которая живет где-нибудь поблизости, и та будет на день забирать ее к себе. Моя жена должна скоро вернуться.

– И как вы объясните окружающим, откуда она у вас взялась?

– А разве я не говорил? – Жак широко распахнул глаза, изображая святую невинность. – Она дочь моей кузины. Та трагически погибла в аварии, а ее муж сидит в тюрьме в Германии.

– Хм-м. – Мадам Бурден устремила взгляд в salon, где играла Селеста. Девочка придумала для себя новую забаву: нагромождала подушки одну на другую и падала в них лицом. – Пожалуй, правдоподобное объяснение. Может, вам и поверят.

– Она же ребенок, – заметил Жак. – Кому какое дело до нее?

После ужина он сказал детям, что завтра консьержка повезет их за город и отдаст в семьи, которые будут о них заботиться. Там им не придется сидеть взаперти, вокруг поля, им будет раздолье. И продуктов больше, добавил Жак, кормить их будут лучше, чем он.

– Но мне здесь нравится, – запротестовал Томá. – Я не хочу никуда уезжать. Если мы уедем слишком далеко, как наши родители нас найдут?

– Но я-то буду знать, где вы находитесь, и им сообщу, – ответил Жак уверенным тоном, надеясь положить конец дальнейшим вопросам.

– А можно мы возьмем с собой Альфонса? – спросил Томá.

– Боюсь, что нет, – сказал Жак. – Ему лучше остаться со мной. Но на фермах, я уверен, много других собак.

– А там можно быть евреями или мы должны держать это в тайне? – спросила Берта.

– Думаю, лучше какое-то время об этом не говорить, но в душе вы всегда можете оставаться евреями, – ответил Жак.

Не будучи религиозным человеком, он затруднялся определить, сколь важна для этих детей их вера, но, вероятно, сохранение верности своей религии поможет им не утратить духовную связь с родителями, которых они потеряли. Жак отказался взять на продажу книжку с картинками, рассказывавшую о некоем Юпино, который из задиристого ребенка, отнимавшего игрушки у других детей, со временем превратился в угрюмого подростка, а потом и в бизнесмена, сколотившего состояние на эксплуатации чужого труда, – именно потому, что этот антигерой был еврей. В оккупированной Франции дети-евреи не имели права играть в парке, кататься на велосипедах, ходить в кино, их постоянно оскорбляли и подвергали остракизму. Их национальность приносила им массу страданий, но была неотделима от любви к родным.

– А что будет с Селестой? – спросила Берта.

– Она останется со мной, – ответил Жак. – Я дал слово ее маме, что сам позабочусь о ней.

– Берта кивнула.

– Спасибо тебе за помощь, – добавил он. – Ты большая умница. Твоя мама гордилась бы тобой.

Она смотрела на него темными взрослыми глазами, и Жак, как обычно, задался вопросом, о чем она думает. И что ждет ее и Томá? В тот вечер он написал об этих детях в своей гостевой книге, указав их настоящие имена. Это было рискованно, но он счел, что куда важнее оставить хоть какой-то документ об их существовании. Возможно, когда-нибудь они узнают об этих заметках и поймут, что жил на свете человек, которому они были небезразличны, и поверят, что они не изгои, а достойны любви и уважения.

На следующий день рано утром мадам Бурден пришла за детьми. Жака не покидало ужасное чувство, что он расплачется, если обнимет их, поэтому он пожал им руки и произнес неестественно бодрым тоном:

– Всего хорошего, ребятки. Мне было приятно, что вы гостили у меня. Берегите себя, ладно?

– Спасибо, что приютили нас, – сказала Берта, со всей серьезностью отвечая на его рукопожатие.

Томá лишь озадаченно поправлял очки на носу.

– А мы можем вернуться, если там нам не понравится? – спросил он. – Вы…

– Вам там обязательно понравится, – с жаром перебил его Жак, ненавидя себя. – А теперь поцелуйте на прощание Селесту и Альфонса. Не заставляйте ждать мадам Бурден.

– А вы нас навестите? – спросил Томá, обернувшись, когда консьержка повела детей к лестнице.

– Постараюсь, – пообещал Жак, держа Селесту за руку.

Он поступает правильно, напомнил себе Жак. Дети скоро забудут о нем, глупо было так сильно к ним привязываться. Тем не менее с Селестой на руках он вышел на лестничную площадку и, перегнувшись через перила, наблюдал, как дети выходят из подъезда. Томá никак не мог успокоиться, все изводил вопросами мадам Бурден, отчего та раздражалась все сильнее и сильнее.

* * *

В тот день Сильвия с радостью согласилась посидеть с Селестой несколько часов, вроде бы поверив в историю Жака о том, что эта девочка – дочка его кузины. Но Жак не стал открывать «Спрятанную страницу», а покатил на велосипеде к велодрому, положив в корзину на багажнике багет и бутылку воды. Стояла изнуряющая жара, и он невольно думал о людях, заточенных под крышей велодрома. Молва не преувеличивала: в районе велодрома вонь была одуряющая.

Охранники его не впустили и отказались взять для пленников продукты, которые он привез. Жак не надеялся увидеть Эстель, но, если бы удалось помочь хоть кому-нибудь, это было бы лучше, чем бездеятельно сидеть дома.

– Что будет с этими людьми?

На его вопрос ответа никто не знал и знать не желал.

На обратном пути он проезжал мимо школы. На школьном дворе звенели голоса детей, которым еще разрешалось играть с друзьями и шуметь сколько вздумается. И вдруг гвалт стих. По двору трое жандармов конвоировали небольшую колонну детей: двое возглавляли шествие, один – замыкал. Дети разного возраста – от трех до десяти лет – шли парами, и у каждого на груди сияла желтая звезда. Остальные школьники, перестав играть, провожали их взглядами, равно как и два учителя, молча смотревшие им вслед от дверей центрального входа. Еврейские дети вышли из ворот на улицу, и Жак последовал за ними.

– А что происходит? – поинтересовался он у жандарма, замыкавшего колонну.

– Проводим операцию по зачистке, – ответил тот. – А что? Тебе какое дело?

– Но ведь это дети, – не сдержался Жак.

Он скучал по своей маленькой семье и сейчас ощутил непривычную тяжесть на сердце.

– Дети имеют обыкновение вырастать, – ответил жандарм. – Хватит хныкать, живей давай!

Последняя реплика была адресована маленькому мальчику в хвосте процессии, который шел за руку с мальчиком постарше, и тот тоже его подгонял.

– Живей давайте! – повторил полицейский, подтолкнув обоих дубинкой. – Вон как мы отстали, черт бы вас побрал.

– Отдайте их мне, – обратился к жандарму Жак.

Тот повернулся, уставившись на него.

– Ты о чем?

– Я их заберу. Двумя больше, двумя меньше – какая вам разница? Никто не узнает, и у вас проблем поубавится.

Расстояние между ними и остальной колонной с каждой секундой увеличивалось. Малыш теперь вовсе остановился, его лицо исказилось в беззвучном плаче.

– Рехнулся? – изумился жандарм, отвечая Жаку. – Я вот сейчас…

– Дани, пожалуйста, – упрашивал старший мальчик младшего. – Нам нельзя отставать от остальных. – Но малыш теперь заревел в голос.

Полицейский огляделся.

– Ладно, забирай мелкого, я и сам буду рад от него избавиться. Только быстро.

Старший мальчик подтолкнул вперед младшего, обратив на Жака удивительно взрослый взгляд.

– Мне нужны оба, – сказал Жак жандарму. Шагнув вперед, он преградил детям путь своим велосипедом и вытащил из корзины багет. – Вот, возьмите, пожалуйста.

– Не отступишься, да? – вздохнул жандарм. Однако в следующую секунду хлеб исчез у него под плащом. – Убирайтесь, вы оба.

Он ущипнул за ухо старшего мальчика и кинулся догонять колонну.

Все еще заслоняя мальчиков велосипедом, Жак снял с них курточки и сунул их в корзину.

– Не волнуйтесь, – успокоил он детей. – Я уже так делал. А теперь домой.