Октябрь 1941 года

Влюбленная парочка покинула тайное убежище, но Жак все равно жил в вечной тревоге, так что страх стал его естественным состоянием. Он всегда был настороже, даже ночью: спал чутко, неспокойно, просыпаясь от малейшего шороха. Жак понятия не имел, тяжело ли ранена Беатрис, куда ее отвезли, что она выдала под пытками, которым ее наверняка подвергли. Как-то ночью он отнес ящик с запрещенными книгами в подвал, а следующей ночью снова поднял его в потайное убежище. Само существование этой комнаты, что бы он в ней ни прятал, станет для него приговором, а обыск гестапо наверняка начнет с подвала. Когда бы Жак ни вышел из магазина, ему все время казалось, что за ним кто-то следит. Забирать книги из хранилища месье Исааксона с каждым разом становилось сложнее. Отправляясь туда, он кружил по городу, путал следы, дабы убедиться, что за ним нет хвоста. В самом хранилище он старался долго не задерживаться. С каждым своим визитом туда Жак отмечал, что народу на складе прибавляется и с фургонов разгружают все больше и больше мебели. Проходя мимо открытого окна, он видел ряды рабочих в помещении, сортирующих горы вещей. Немцы поставили мародерство на поток.

Однажды Жак отважился пойти в Музей человека в надежде встретить там кого-нибудь из коллег Беатрис или Матильды, которые ему были знакомы, но увидел лишь праздношатающихся светских дам, не знавших, куда себя деть. По словам Беатрис, из прежних сотрудников в музее никого не осталось: кто-то сам уволился, кто-то пустился в бега, кого-то арестовали. Работу подпольной ячейки она построила так, что все ее связи обрывались на ней, и Жак не знал, к кому обратиться с расспросами. Возможно, Беатрис не до конца доверяла ему или считала его слабым звеном, которое лопнет при первом же рывке.

Через несколько дней после ее ареста в «Спрятанную страницу» пришел паренек с запиской, в которой говорилось, что Анаис Нин будет ждать его у фонтана в парке Монсо в час пополудни. Явившись на встречу, он увидел Камиллу. Она сидела на скамейке, кутаясь в пальто Беатрис, и лицо ее было холодным и серым, как камни вокруг.

Жак снял перчатки и тронул ее за руку.

– Есть новости?

– Она в больнице в Сюрене. Как только немного окрепнет, ее переведут в Мон-Валерьен. – Камилла рассмеялась, и от ее жуткого смеха его продрал мороз по коже. – Спасают ей жизнь, чтобы потом запытать до смерти.

– Ее схватили на моих глазах, – сообщил Жак. – Мы условились встретиться в саду Тюильри, но за ней велась слежка. Ее подстрелили и затащили в машину.

– Ее выдал кто-то из нашей ячейки, хотя имя предателя нам неизвестно. Она сильная, но… – Камилла пожала плечами. – Тебе, наверное, лучше бы уехать из города. Есть куда?

– Я не могу покинуть Париж, – ответил Жак. – Работу нельзя бросить, да и Матильда может вернуться. Я слышал, что она, возможно, жива, скрывается в Провансе. Мне очень хочется отправиться на ее поиски, но…

– Не вздумай, – перебила его Камилла. – Обстановка опасная, ты можешь привести бошей прямо к ней. Твое тайное убежище тоже нельзя использовать, пока мы не узнаем, что случилось с Беатрис. Так что тебе лучше на время затаиться. – Она встала. – Прощай. Удачи тебе. Вряд ли мы снова встретимся. Если что-то узнаю о ней, постараюсь тебе сообщить.

Они обменялись рукопожатием, и Камилла пошла прочь. Жак провожал ее взглядом. В какой же беспросветный хаос способен погрузить целый мир один человек, жаждущий власти!

* * *

Следующая зима выдалась суровее прежней. Грузовики безостановочно громыхали по авеню Фош, подвозя уголь к штаб-квартире нацистов, а весь остальной Париж замерзал. Люди дрались за каждый кусочек угля, случайно найденный на улице, обдирали деревья в парках, собирая хворост. Как-то раз Жак отправился в Булонский лес и вернулся с набитым мешком растопки. Из продуктов питания в избытке была только брюква – огромные бугристые корнеплоды, от которых сводило живот и завязывало в узел кишечник. Очереди в продуктовые лавки стали еще длиннее, в основном стояли женщины, среди которых нередко Жак был единственным мужчиной. Однажды морозным утром, когда он ждал своей очереди в булочную, чтобы отоварить хлебные карточки, к входу, по своему обыкновению, протолкнулся один из немецких солдат. Люди в очереди стали открыто насмехаться над ним, а одна женщина крикнула:

– Пропустите его! А то в Англию опоздает!

Ее, конечно, арестовали и, вероятно, оштрафовали, но хохот, который вызвала реплика этой женщины, того стоил.

После похищения Беатрис Вернер Шмидт как будто на время забыл про Жака, но в один прекрасный день колокольчик в магазине возвестил о его приходе. Как всегда, безукоризненно опрятный, невозмутимый, самодовольный, он прошествовал к витрине c редкостями, которую Жак поспешил открыть, предлагая ему порыться в свое удовольствие.

– Замечательная коллекция, – похвалил Шмидт, листая одно из антикварных изданий. – Вы никогда не упоминали своего поставщика, месье Дюваль.

– Я ищу где только можно. Что-то в одном месте возьму, что-то в другом, – ответил Жак.

– Меня-то сказками не потчуйте, – хмыкнул Шмидт. – К вашему сведению, мы взяли под свой контроль мебельный склад на Фобур-Сен-Мартен, куда, согласно записям в их журнале учета посетителей, вы частенько наведываетесь. Надеюсь, вы знаете, про какой склад я говорю.

– Знаю.

Жак стоял не дыша.

– Меня вам бояться нечего, – с улыбкой продолжал Шмидт. – Вы наживаетесь на еврее, так же как евреи годами наживались на других. Лично я вас за это не осуждаю, но вот у других могут возникнуть вопросы. – Он сунул в карман книгу, которую держал в руках. – У нас с вами было взаимовыгодное сотрудничество, но теперь оно подошло к концу. Ездить на Фобур-Сен-Мартен больше незачем: товар месье Исааксона конфискован. Будьте осторожны, месье Дюваль. Ваш магазин до сих пор не закрыли только благодаря моей протекции, но ситуация в любой момент может измениться. – Шмидт достал из кармана визитку и написал свой адрес. – Будем на связи. Если окажетесь в беде, оставьте записку в моем отеле. Если к вам в руки попадет что-то из ценных книг, которые в моем вкусе, сразу присылайте мне. – Он прокашлялся и, не встречаясь взглядом с Жаком, добавил: – Хорошо бы нам как-нибудь поужинать вместе. Должно быть, вам очень одиноко долгими зимними вечерами.

Жак опешил и в ответ лишь тупо смотрел на него.

– Спасибо, – наконец поблагодарил он, оправившись от смятения.

Убирая в карман визитку, Жак дал себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах по своей воле не напоминать о себе Шмидту.

До конца зимы он бездействовал, страдая от холода и голода подобно многим парижанам. На Рождество он получил открытку от Анаис Нин, в которой та сообщала, что их дорогая подруга Жорж умерла. Это было мрачное время. Жак чувствовал себя одиноким как никогда. На Новый год выпало много снега. Снежный покров до шести футов толщиной пролежал на земле несколько недель.

Утешало лишь то, что такая арктическая погода болезненно ударила по немецким войскам, увязавшим в грязи под Москвой и Ленинградом, где рекордные снегопады обернулись наводнением. В обеденное время и вечерами Жак слушал Би-би-си, цепляясь за каждый обрывок хороших новостей. В январе берегов Британии достигло первое судно с американскими солдатами, сумевшее избежать потопления немецкими подлодками.

– Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки, – шепнул Жак мадам Бурден, проходя мимо нее на лестнице.

Когда немного потеплело и мадам Бурден собралась в очередной раз навестить племянницу, жившую в полутора часах езды к югу от Парижа, Жак вызвался ее сопровождать. Поезд был забит битком. Жак всю дорогу простоял в коридоре у запертого купе с табличкой на двери Für die Wehrmacht[65]. Немцев в вагоне не было, но кондуктор сказал, что купе он не откроет, потому что не хочет потерять работу. Они сошли на полустанке в чистом поле. Мадам Бурден отправилась к племяннице, а Жак двинул в сторону двух ферм, на которые ему посоветовала наведаться консьержка. По приближении к одной из них он увидел раскачивавшуюся на воротах маленькую девочку с огненно-рыжими кудряшками. Та, когда заметила Жака, кинулась бежать, сверкая в траве пухлыми ножками в резиновых сапогах. Он узнал в ней младшую дочь Фельдманов и понял, что это сварливая консьержка помогла своим бывшим жильцам.

Жак купил шесть яиц (сваренных вкрутую, чтобы в дороге не разбились), два кружочка сбитого масла, несколько кусков сыра из козьего молока, банки с консервированными помидорами, цыпленка и кролика. Продукты он привезет в город и часть отдаст Эстель, часть – священнику Анри. Беглецов он больше не прятал, но и бездействовать не мог, считая, что, если станет помогать продуктами, от него будет хоть какая-то польза.

Эстель с каждым днем жилось все тяжелее. Ценных вещей у нее не осталось, она с трудом управлялась с маленькой дочкой в крошечной квартирке. Жак не верил своим глазам: Селеста росла не по дням, а по часам. Каждый раз, когда он ее видел, она демонстрировала какой-то новый навык. Девочка уже научилась ходить и постоянно шкодила. Жак, навещая Эстель с дочерью, приводил с собой Альфонса. Пес был на удивление терпелив с детьми, и Селеста его обожала. Прелестное дитя, она была ласковой и улыбчивой.

– Забери ее, пожалуйста, – взмолилась Эстель, когда Жак пришел к ней в очередной раз. – Матильда ведь скоро вернется. Мне даже подумать страшно, что моя дочь окажется у чужих людей.

Отто переехал из Парижа в Виши, где его назначили на какой-то важный пост, и окончательно разорвал отношения с Эстель, поэтому Жак наконец-то осмелился сообщить ей правду о Матильде.

– Я понятия не имею, где она, – сказал он, – даже не знаю, жива ли еще. Ее видели прошлым летом, но, может, это и не она была.

Эстель зарылась лицом в белокурые кудряшки Селесты и надолго замолчала.

Матильда для Жака превратилась в далекое воспоминание: как он ни старался, ему не удавалось представить, как она теперь живет. Не исключено, что Антуан ошибся и на том винограднике к югу от Лиона работала какая-то другая темноволосая красавица. Жак по-прежнему тосковал по жене, но каждую ночь в его усталом мозгу свербел один и тот же вопрос: почему Матильда не дает о себе знать? Ведь она могла бы под вымышленным именем передать ему сообщение, в котором содержался бы намек, понятный ему одному. Жака постоянно мучил страх, что она полюбила другого.

* * *

Дочерям Фельдманов повезло, что их вовремя увезли из Парижа, где гонения на евреев ужесточились. В начале июня Жак встретил на улице девушку с пришитой к плащу желтой звездой. Согласно указу Гитлера, этот опознавательный знак обязаны были носить все евреи в оккупированной Франции. Молодая женщина покраснела от его взгляда и, вскинув голову, отвела глаза в сторону.

– Я не… – начал Жак, но она уже прошла мимо. Забыв про осторожность, он сорвал с дерева цветущую ветку и нагнал девушку. – Courage[66], – сказал он, вложив веточку ей в руки.

С высоко поднятой головой она пошла дальше. Жак провожал ее взглядом. Другие, как и он, тоже смотрели ей вслед, подталкивая друг друга локтями.

– Ишь, разгуливает, как на параде, – возмущенно буркнула мужу какая-то женщина. – Ни стыда ни совести.

Жак тревожился за Мириам Исааксон и даже наведался в консерваторию, надеясь, что там кто-нибудь знает, где ее искать. К сожалению, никто ничего не слышал о ней. Он продал половину из тех книг месье Исааксона, что у него еще оставались, и снова отправился за город купить продуктов, но, когда пришел к Эстель, жившей на Монмартре, дверь ее квартиры оказалась заперта.

– Она уехала, – сообщил ему сосед с нижнего этажа.

– Как уехала? Навсегда? – оторопел Жак. – Куда?

– Понятия не имею, – ответил мужчина, исчезая в своей квартире.

* * *

Спустя два дня Жак получил по почте письмо от Эстель, в котором она указала свой новый адрес на улице Розье и попросила навестить ее как можно скорее, чтобы обсудить одно срочное дело. Он запер магазин, сел на велосипед и поехал к Эстель, недоумевая, что она забыла в еврейском квартале и почему не предупредила, что собирается сменить жилье, когда он навещал ее месяц назад.

Узкие мощеные улицы в Марэ были пустынны, кафе и магазины – закрыты. На улице Розье он встретил только одного человека – старика с пейсами, свисавшими из-под шляпы. Тот медленно шел по тротуару, держась за стену. Жак вкатил на велосипеде во двор дома, где теперь жила Эстель. В окне верхнего этажа он заметил глядящее на него белое лицо, которое тотчас же исчезло в глубине комнаты. Дверь подъезда была не заперта. Он толкнул ее и стал осторожно подниматься по грязной, провонявшей мочой лестнице. Сверху за ним наблюдала, перегнувшись через перила, какая-то женщина. Он приподнял шляпу, но она, не отвечая на приветствие, просто смотрела, как он идет мимо. Чем выше он взбирался, тем грязнее становилась лестница. Достигнув пятого этажа, Жак постучал в квартиру Эстель.

Дверь отворилась буквально через несколько секунд, чего он никак не ожидал. Эстель оглядела коридор и торопливо завела его в квартиру.

– Спасибо, что пришел, – поблагодарила она. – Я уж и не надеялась.

– О чем ты говоришь! Но почему ты оказалась здесь? У тебя кончились деньги? Я помог бы тебе с оплатой жилья.

Жак огляделся. Они стояли в темной комнате с низким потолком, находившейся под самой крышей. С одной стороны через арку он увидел маленькую кухню, дверь напротив, очевидно, вела в спальню. А потом он заметил пальто, висевшее на двери, и похолодел.

– Эстель, это твое?

На левой стороне пальто сияла горчично-желтая звезда.

– Увы. По крайней мере, теперь я избавлена от неловкости давать объяснения.

– Я понятия не имел. – Жак тяжело опустился на ближайший стул, убрав с него газету. – Почему ты не сказала? И зачем…

Он осекся.

– Связалась с Отто? – Эстель тоже села, равнодушно пожав плечами. – Я влюбилась в него и думала, что он меня защитит. Любовь творит чудеса, как говорят. Увы, не в моем случае. Это Отто на меня донес. Я по глупости попросила у него еще денег, и он решил избавиться от меня раз и навсегда.

– О, Эстель…

Жак потер глаза.

– Зови меня моим настоящим именем – Эстер. Что уж теперь. Я родилась в Венгрии, а это в десять раз хуже.

– Почему ты сразу нам не сказала? Мы бы помогли. И сейчас еще можно попробовать. Я прятал людей на складе своего магазина. Комнатка маленькая, но там вы будете в безопасности какое-то время, пока мы не выведем вас из города.

– Мне прятаться поздно, – ответила Эстель. – Я слишком заметная фигура, мое имя есть во всех списках. Поговаривают, что грядет очередная облава, уже в ближайшие дни. Умоляю тебя, Жак. Ты знаешь семью, которая взяла бы мою дочь? Кого-то из порядочных людей, которые заботились бы о ней до той поры, когда Матильда вернется и вы сами ее удочерите?

Сейчас было не время переживать за Матильду.

– Возможно. – Жак потер лоб. – Консьержка в нашем доме, наверное, сумеет подыскать кого-то, а у моего друга Анри – замужние сестры. Ты точно хочешь ее отдать?

– У меня нет выбора. – Лицо Эстель посуровело. – Ее отец – немец, мать – еврейка. Со мной у нее нет будущего. Я ничего не могу ей предложить, кроме своей любви. А какой с этого толк? Сейчас она спит, но я соберу вещи и разбужу ее.

– Я не могу забрать ее прямо сейчас, – объяснил Жак. – Сюда я приехал на велосипеде, да и прежде нужно поспрашивать. Можешь подождать день-два?

Эстель прикусила губу.

– Поторопись, прошу тебя… времени почти не осталось. Жак, ты моя единственная надежда. Помоги, пожалуйста.

* * *

– Вы что-нибудь слышали об очередной облаве на евреев? – осведомился Жак у мадам Бурден по возвращении домой вечером.

– Ходят слухи, – ответила она. – Людям советуют сидеть за запертыми дверями и прятать своих детей, даже оказывать сопротивление полиции, если иначе нельзя.

– Мне нужно найти дом для годовалой девочки. Сумеете помочь? Она очаровательный ребенок, если кому-то это важно.

– Попытаюсь. Завтра поспрашиваю. Посмотрим, что можно сделать. – Мадам Бурден сурово посмотрела на Жака. – Будьте осторожны, месье Дюваль. Времена сейчас опасные.

В ту ночь Жак долго не мог заснуть, а потом просыпался каждый час от шума на улице. Встал он до рассвета. Открыв ставни, увидел на улице расхаживающих парами жандармов в развевающихся плащ-накидках. Мимо прогромыхал автобус с тусклыми фарами, следом еще один такой же. Жак оделся, взял с лестничной площадки свой велосипед, тихо снес его вниз и покатил по глухим улочкам. Иногда ему встречались караульные посты, но немцев, как ни странно, видно не было. И никто не проявлял интереса к одинокому велосипедисту. Автобусов на улицах становилось больше. Они катили вереницами или тормозили у обочин. По приближении к Марэ в сером свете нарождающегося утра он увидел жандармов. И не заметил ни одного немца. Хлопнула дверь, залаяла собака, где-то завопила женщина.

Завернув за угол, Жак увидел темные фигуры с дубинками наизготовку, строем врывающиеся в жилое здание. Облава началась. Яростно крутя педали, он помчался к улице Розье. Из домов выходили женщины с плачущими детьми. Жандармы криками подгоняли их, заявляя, что им некогда торчать здесь целый день. Женщины несли набитые скарбом корзины, наволочки и мешки. Многие держали за руки детей. Одна женщина вела собаку на поводке, какая-то девочка несла клетку с зеленым волнистым попугайчиком. Жандармы гнали евреев к ожидавшим автобусам, подталкивая тех, кто возился слишком долго. Пожилая женщина на костылях упала. Ее грубо, рывком поставили на ноги. Маленький мальчик споткнулся, взбираясь по ступенькам в автобус, и получил шлепок от матери.

– Быстрее, – сказала она ему визгливым от страха голосом.

Жак приставил велосипед к стене дома Эстель и ринулся во двор, проталкиваясь в потоке людей, идущих ему навстречу. Теперь он заметил в толпе и несколько мужчин. Все они были старики.

– С дороги, – крикнул жандарм, отпихивая его в сторону. – Еще один шаг, и я тебя арестую.

Жак стал ждать у подножия лестницы, беспомощно заглядывая в лица всех, кто проходил мимо. Мужчины отводили глаза, но потрясенные женщины таращились на него в немом отчаянии. Маленькая девочка с темными косичками уронила куклу. Жак поднял игрушку и вернул малышке, игнорируя сердитый взгляд жандарма. А женщины – в своих лучших пальто и летних платьях – все шли и шли неиссякаемым потоком. Многие были простоволосые, но некоторые надели шляпки, украшенные цветами. И на груди у каждой желтела звезда Давида.

– Нас повезут в Питчипой?[67] – спросил один мальчик у матери, дернув ее за рукав.

Питчипой – вымышленное место. Никто не знал, существует ли оно на самом деле, и оттуда, конечно же, никто никогда не возвращался.

– Возможно, – ответила она, обнимая его за плечи. – Может, мы встретимся там с папой.

Наконец Жак различил во мгле подъезда Эстель. В одной руке она несла корзину, помогая Селесте спускаться по ступенькам. Она заметила Жака и впилась взглядом в его лицо. Он вышел из подъезда и встал в стороне. Эстель миновала жандарма у подножия лестницы и, ступив под открытое небо, тотчас присела на корточки перед дочерью, поцеловала ее и быстрым движением толкнула в объятия Жака.

– Тише, – шепнул он, укутывая Селесту в свой пиджак. Она напряглась всем телом, сопротивляясь, но он уже быстро уносил ее прочь. – Все хорошо, chérie, успокойся. Я с тобой.

Малышка начала кричать, но Жак, не оглядываясь, торопливо шел по двору. Его кто-то окликнул, но он не замедлил шаг. Прижимая к себе Селесту, Жак схватил свой велосипед, вскочил на него и, руля одной рукой, покатил от дома Эстель. И лишь когда отъехал на несколько кварталов, позволил себе остановиться, чтобы утешить плачущую девочку.

– Все хорошо, – бормотал он, гладя ее по теплой влажной головке. – Мама тебя любит, и я тоже. А дома нас ждет Альфонс.

Жак слез с велосипеда, посадил Селесту в седло, обнял ее одной рукой и повез домой. С каждой минутой становилось светлее. Почти на каждой улице тянулась вереница зелено-белых автобусов. Жак на мгновение остановился, наблюдая, как двери одного автобуса закрылись и он покатил по дороге. Из заднего окна на него смотрели дети. Один маленький мальчик помахал ему. У Жака рука не поднялась, чтобы махнуть ему на прощание. Селеста сосала большой палец, слезы на ее щеках высыхали, пока они стояли и смотрели вслед автобусу, удаляющемуся в восточном направлении.

Кто-то натолкнулся на него. Жак начал извиняться, но женщина, что врезалась в него сзади, не обратила на это внимания.

– Оставайся с этим господином, Берта, – сказала она, настойчивее прижимая к ноге Жака свою дочь. – Он позаботится о тебе. Будь умницей и не капризничай. – Жак успел заметить лишь ее платок с узором из огурцов и синее пальто, а потом женщину поглотила очередь, взбиравшаяся в следующий автобус.

Берте, круглолицей темноволосой девочке с короткой неровной челкой, прикрывающей лоб, было лет девять, прикинул Жак. Она обернулась, глядя вслед матери, а потом с опаской уставилась на него, сжимая в руке сумку.

– Мы с Селестой идем домой, – обратился к ней Жак. – Пойдем с нами. Позавтракаем. Но сначала давай-ка избавимся от этого. – Он быстро снял с Берты ее кардиган, свернул его, пряча желтую звезду, и положил в корзину на багажнике велосипеда.

– А мы из-за этого не попадем в беду? – спросила девочка.

– Попадем, если не спрячем, – ответил Жак.

Они стали пробираться сквозь толпу на тротуаре. Жак был сосредоточен на том, чтобы удержать в седле Селесту и не дать Берте кинуться на поиски матери, и потому не заметил, как кто-то положил на кардиган в его корзине спящего младенца. Берта дернула его за рукав, показывая, что ему подкинули еще одного ребенка. Урожайное выдалось утро.

Наконец они благополучно, без новых сюрпризов, добрались до дома.

– Кто у нас здесь? – Мадам Бурден вышла из привратницкой, преграждая дорогу Жаку и его маленькой компании. – Гамельнский крысолов?[68]