Август 1941 года

Париж изнемогал от жары, хоть бы раз порыв ветерка всколыхнул воздух. Стоявшие вплотную друг к другу многоквартирные дома весь день нагревались на солнце и по ночам медленно поджаривали своих обитателей. Мадам Бурден сидела в привратницкой, держа ноги в ведре с водой и положив на лоб влажное полотенце. Мила дремала на ступеньке у входа в «Спрятанную страницу». Тайное убежище Жака превратилось в духовку: любые бумаги, если их оставляли ненакрытыми, блекли и скукоживались; люди, которых он там прятал, больше одного-двух дней не выдерживали – уходили. Несмотря на одуряющий зной и кажущуюся вялость, Париж лихорадило. Война пошла в другом направлении. Гитлер переключил внимание с Великобритании на Советский Союз, куда вторгся в июне.

– Сумасшедший, не иначе, – шепнула Жаку Беатрис, как-то ночью забирая из убежища ящик, который он там прятал. – Теперь Сталин и все коммунисты обратятся против него и помогут нам.

Среди парижан крепло скрытое недовольство немецкими оккупантами. В середине августа из станции метро «Сен-Дени» вышла группа молодых людей, которые размахивали французским флагом, пели «Марсельезу» и кричали «Vive la France!»[49]. Немецкие солдаты и французская полиция разогнали демонстрацию, шестерых манифестантов арестовали.

Сильвия, соседка с верхнего этажа, помогала Жаку в магазине во время летних каникул.

– Слышали? – спросила она его несколькими днями позже, когда они вместе распаковывали партию поступивших книг. – Двоих из демонстрантов приговорили к смерти. Один из них – еврей, но второй-то просто коммунист. Впрочем, думаю, они оба друг друга стоят.

– Вообще-то, они не сделали ничего плохого – просто пели и размахивали флагом. – Сидя на корточках, Жак промокнул платком потный лоб. – Боюсь, как бы это не привело к новым волнениям и бедам.

Новые волнения и беды не заставили себя ждать. Спустя два дня после казни демонстрантов у одной из станций метро некий молодой французский коммунист застрелил немецкого военного моряка.

– Ну вот, доигрались, – сказал Анри Жаку за пивом. – Видел объявления? Теперь к любому, арестованному бошами, будут относиться как к заложнику, а ты понимаешь, что это значит. – Он чиркнул пальцем себе по горлу. – Когда им заблагорассудится.

– Но ведь это лишь еще больше обозлит и ожесточит людей, – заметил Жак.

– Только если они сумасшедшие. – Анри понизил голос. – Надеюсь, ты больше не хранишь ничего противозаконного на том своем складе. Поверить не могу, что говорю это не кому-то, а именно тебе, но, Жак, будь благоразумен. Это неоправданный риск.

Нападения на немецких солдат участились, и теперь улицы по всему городу наводняли полицейские. Они проверяли документы и арестовывали евреев. Как-то на рассвете был оцеплен весь одиннадцатый arrondissement[50]. Полиция ходила из дома в дом со списком фамилий и за один день арестовала более четырехсот евреев, которых отправили в концлагеря. Жака мучила совесть за то, что он прежде не навестил Исааксона. С тех пор как Мириам перестала приходить в магазин, он не имел известий о ее семье, а когда в очередной раз понес деньги в магазин музыкальных инструментов на авеню Терн, уткнулся в запертую дверь и опущенные ставни. В то воскресенье, низко надвинув на глаза шляпу, он поехал на велосипеде к дому Исааксонов. На его звонок никто не вышел, и даже Альфонс не отозвался лаем, как он ожидал. Отступив на шаг, на одном из окон первого этажа Жак заметил приклеенное объявление, написанное крупными буквами.

«Здесь проживали двое евреев, покончивших жизнь самоубийством. Остальным рекомендуется поступить так же».

Потрясенный, Жак прислонился к стене. Ему невыносимо было думать о том, что беспросветное отчаяние толкнуло Исааксонов покончить с собой. Грубость, бездушие слов в объявлении разрывали ему сердце. Знает ли Мириам, что ее родители погибли? Видела она это объявление? Жак подскочил к окну и попытался содрать его со стекла. Вспоминая, как Матильда срывала плакат в тот вечер после ужина с Эстель, он карябал и выцарапывал ненавистные слова. Месье Исааксон был добрый, умный человек, воевал за Францию, любил свою семью, а нацисты отняли у него все, что он имел, даже чувство собственного достоинства. Жака охватила скорбь, близкая к отчаянию. Все, что было ему дорого, всех, кто был ему дорог, уничтожало зло, вторгшееся в его родную страну, и он, как ни старался, не мог их защитить. Сев на корточки, он опустил голову в ладони.

Что-то холодное, влажное, мохнатое коснулось его щеки. Вздрогнув, он поднял голову и увидел перед собой лохматую бурую морду пса Исааксона. Тот похудел, но Жак сразу его узнал. Альфонс сидел на задних лапах и выжидательно смотрел на него, склонив голову набок.

– Прости, мне нечего тебе дать, – произнес Жак, порывшись в карманах.

Он неуклюже выпрямился во весь рост, стряхнув с себя Альфонса, попытавшегося забраться к нему на колени. И невольно рассмеялся.

– Ладно, пойдем, так и быть, – сказал он, сажая пса в корзину на багажнике. – Посмотрим, что из еды есть у нас дома. Правда, Мила не очень будет тебе рада.

* * *

Вечером 3 сентября Жак поднялся на террасу собора Сакре-Кер, сел на ступеньках и стал смотреть на город. Он не ждал появления Матильды – это было бы чудом, – просто хотел ощутить ее близость, думая о ней в условленное время в условленном месте и зная, что она тоже сейчас думает о нем, – если еще жива.

«Я рад, chérie, что ты не видишь ужасов, которые творятся в Париже, – вел он с ней безмолвный разговор, – но я безумно по тебе скучаю, так сильно, что порой тоска придавливает меня невыносимо тяжким грузом. – Он представлял, как жена сидит рядом, просунув руку ему под локоть, и ее голова покоится у него на груди. – Сегодня я заходил к Эстель. Ты не поверишь, у нее родился ребенок – девочка. Ты не зря беспокоилась. Отто не намерен ее содержать, и, если кто-то узнает, что она спала с немцем, у нее будут серьезные неприятности. Правда, дочка у нее очаровательная. Она дала ей имя Селеста, а второе – Матильда. Эстель собиралась отдать ее на воспитание в другую семью, но передумала. Спросила меня…»

И здесь Жак прервал свой монолог. У него язык не поворачивался сказать Матильде, даже в своем воображении, что Эстель просила их удочерить Селесту.

«До возвращения Матильды в Париж она была бы со мной, – объяснила она свой план, – а потом вы заберете ее себе. Что скажешь? Прошу тебя, Жак. Лучших родителей для нее я не могла бы желать».

Тогда бы ему и сообщить Эстель, что его жена арестована и сам он понятия не имеет, где она теперь, жива ли еще, но он не доверял Эстель: она могла проболтаться Отто, не специально, просто к слову пришлось бы. Тем более что сейчас Эстель была неуравновешенна, состояние ее оставляло желать лучшего. Жака встревожили ее бледность, рассеянное выражение лица, и во время беседы ее голос временами срывался на истерический крик.

– Прости, – извинилась она, ломая пальцы. – Просто я не высыпаюсь и без ума от этого крохотного создания. Самая красивая малютка на свете, правда?

И Жак, конечно же, с ней согласился.

«И на этом пока все, – сказал он Матильде, вставая со ступенек и отряхивая брюки. – Могу лишь добавить то, что у нас теперь есть песик. Надеюсь, ты не против. Особых хлопот он не доставляет, разве что пытается залезть на все, что попадает в поле зрения, включая Милу. С годовщиной свадьбы тебя, chéri. Может быть, в следующем году мы отпразднуем ее вместе».

Далеко вперед он не заглядывал. Будущее казалось туманным, полным опасностей.

На следующий день ему предстояло забрать на кладбище Пер-Лашез двух очередных беглецов: встреча была назначена на одиннадцать часов дня у гробницы Оскара Уайльда. К Жаку должны были подойти и назвать пароль: «“Сфинкс” – моя любимая поэма Уайльда». На что он должен был ответить: «А мне больше нравится “Баллада Рэдингской тюрьмы”».

– Мы должны быть предельно осторожны, – предупредила его Беатрис накануне вечером, когда он встретился с ней на площади у фонарного столба. – В городе всюду полиция, и все будут искать эту парочку. Долго у тебя они не задержатся: через пару дней мы проводим их в другое место. Подробности сообщу в пятницу в саду Тюильри. И помни: не приближайся ко мне, если я буду держать руки в карманах.

* * *

Пристегивая цепью велосипед у входа на кладбище, Жак вспомнил другое солнечное утро. Тогда была весна, и они с женой прикатили сюда на велосипедах, чтобы побродить среди могил. Матильда хотела посетить гробницу Элоизы и Абеляра[51], живших в далекие Средние века. Они любили друг друга, зачали ребенка вне брака, тайно поженились и потом были насильно разлучены. Абеляр стал монахом, Элоиза – монахиней, и они долгие годы переписывались, пока наконец не воссоединились после смерти.

«Ты ведь не забыл бы меня, если б нам пришлось расстаться?» – спросила Матильда, и Жак рассмеялся, не считая нужным отвечать на столь глупый вопрос.

Сейчас стояла идеальная осенняя погода. Багряно-золотистые уборы сверкали на солнце, опадающие листья кружились на ветру. Жак прибыл на кладбище загодя и к месту встречи пошел окружным путем, разглядывая большие семейные склепы, читая посвящения любимым женам и мужьям. Мимо прошли, держась за руки, две монахини с потупленными взорами. Какая-то женщина катила перед собой по дорожке старомодную детскую коляску, колеса которой скрипели на галечном покрытии. Поравнявшись с женщиной, Жак заглянул в коляску. Она была слишком большая для маленького ребенка. Может, женщина что-то прятала под детским матрасом. Теперь у каждого в Париже были свои секреты.

И вот он у могилы Оскара Уайльда. Простой прямоугольный камень со смотрящей вперед крылатой фигурой заметно выделялся своими строгими линиями среди вычурных надгробий и бронзовых бюстов. Жак не мог решить, считает ли он памятник безобразным или восхищается его простотой.

Ему вспомнилось четверостишие из поэмы Уайльда, и он негромко проговорил вслух:

– Что ж, устремляя глаз сиянье

Атласное в окрестный мрак,

Иди у ног моих приляг

И пой свои воспоминания…[52]

Вокруг никого не было. Жак побрел в сторону от могилы. Минут пять шел в одном направлении, потом минут пять – в другом. Навстречу ему шли под ручку мужчина и женщина. Несмотря на солнечный день, женщина была в шубе, ее туфли на деревянной подошве стучали по земле, как кастаньеты. Мужчина был широкоплечий, солидный. Они, конечно, поместились бы вдвоем в потайной каморке Жака, но развернуться им там было бы негде. Парочка прошествовала мимо него к гробнице со сфинксом и там остановилась. Мужчина закурил, оставаясь на дорожке, а вот женщина приблизилась к статуе и склонила голову. Жак вернулся к гробнице, остановившись на почтительном расстоянии от женщины. Прождав, наверное, минут пять, он тактично кашлянул. Она подняла голову и посмотрела на него – выжидающе, но с беспокойством. Он улыбнулся, давая понять, что бояться нечего и она может произнести: «“Сфинкс” – моя любимая поэма Уайльда». Она сама должна была назвать пароль, он не мог это сделать за нее.

Внезапно кто-то схватил его за ворот пальто, оторвал от земли и развернул.

– Что тебе надо? – прорычал широкоплечий мужчина, зажимая в зубах сигарету.

– Простите, – с запинкой пробормотал Жак. – Я не имел в виду ничего дурного. Вы неправильно меня поняли.

– Неужели? Я сразу тебя раскусил.

Мужчина выплюнул сигарету и занес кулак.

– Не надо! – Они оба обернулись и увидели, что к ним несутся, размахивая руками на бегу, две монахини. – Прошу вас, не надо, – выдохнула та, что была меньше ростом. – Это кладбище, обитель покоя, которую нельзя осквернять насилием.

Она подступила к обидчику Жака, положила руку ему на плечо, глядя на него со столь целомудренной добротой, что тот невольно опустил кулак.

– Спасибо, – поблагодарила монахиня. – И да благословит вас Господь за то, что вы уважили мои желания.

– Повезло тебе, гаденыш. – Мужчина пальцем ткнул Жака в грудь. – Прими это как предупреждение и больше таких фокусов не выкидывай. Ясно?

– Конечно. – Жак поправил воротник. – Я правда не…

– Не испытывай судьбу. – Женщина в шубе теперь подошла к ним. – Если бы не сестра, ты бы уже лежал на земле.

Она горделиво вскинула голову и вместе со своим спутником зашагала прочь. Оба были преисполнены праведного негодования.

Жак поблагодарил молодую монахиню и попытался оправдать себя в ее глазах:

– Вы не думайте, я не хотел сделать ничего плохого.

– Я и не думаю.

Она снова улыбнулась, на этот раз чуть насмешливо. Жак взглянул на нее, потом на ее спутницу, и тут его озарило.

– Пожалуй, «Сфинкс» – моя любимая поэма Уайльда, – произнесла его спасительница, глядя на надгробие.

Жак протяжно выдохнул.

– А мне больше нравится «Баллада Рэдингской тюрьмы». Ну что, пойдем? Я поеду на велосипеде, а вы следуйте за мной.

Он рискнул лишь раз-другой обернуться, все время ожидая, что вот-вот послышатся крики и топот бегущих ног. Но обе монахини скромно семенили следом. Внимательнее взглянув на ту, что была выше, он заметил, что черты лица у нее мужские и над верхней губой пробиваются усики. Они были членами Коммунистического союза молодежи, выяснил Жак, когда благополучно разместил парочку в своем потайном убежище, и парень, ко всему прочему, оказался польским евреем. Коммунистов обвиняли в нападении на немецких солдат, и за ними охотились по всему городу.

– Сидите тихо, – предупредил он парочку. – На несколько дней закрыть магазин можно, но вас могут услышать прохожие, идущие мимо по улице.

– Спасибо. Мы будем осторожны, – заверила его девушка.

Обычно всегда говорила она. Парень же все больше молчал, не сводя с нее темных глаз. Гости представились Антуаном и Николь, но Жак про себя прозвал их Ромео и Джульеттой.

– К сожалению, условия весьма примитивные. – Он кивнул на ведро в углу. – Может быть, вы поживете у меня в квартире, а ваш приятель пусть спит здесь? У меня есть свободная комната.

– Нам лучше быть вместе, – ответила девушка, и молодые люди улыбнулись друг другу.

Вечером Жак навестил гостей. Стуком по деревянной панели предупредил о своем приходе и распахнул дверь. Антуан читал одну из книг, что оставил для них Жак – «Маленького принца» Сент-Экзепюри.

Его голова покоилась на коленях у Николь, и она приглаживала ему волосы.

– Простите за вторжение, – извинился Жак, но молодые люди ничуть не смутились. Ему вспомнились те пьянящие дни на заре их знакомства с Матильдой, когда он не хотел с ней разлучаться ни на минуту и, если приходилось ненадолго расстаться, все его существо переполняла боль тоски. А эти ребята были совсем юными, и, возможно, свое нынешнее существование они воспринимали как игру в кошки-мышки, хотя наверняка знали, что в тюрьмах каждую неделю расстреливали узников шестнадцати-семнадцати лет. – Я принес вам хлеба и несколько морковок. – Жак выложил из рюкзака продукты. – Простите, что так мало. Завтра попытаюсь найти еще что-нибудь.

– Нам хватит, спасибо.

Антуан сел на матрасе и перенес ноги на пол.

– Вы здесь ненадолго, – сказал Жак. – Я скоро встречаюсь со связной, и она сообщит о том, как вам дальше быть.

Впрочем, на них будут охотиться всюду, куда бы они ни отправились. Им везде небезопасно.

Влюбленные

Она очень молода, ей не больше шестнадцати. Темные волосы, короткая стрижка, а в лице – исступленная решимость. Над левой бровью – шрам, ногти обгрызены до мяса. Парень на пару лет старше, молчалив, но от него исходит аура спокойствия и авторитетности. Ими движет страсть: друг к другу, к коммунистическим идеалам, что свели их вместе, к борьбе за свободу. Мысль о разлуке пугает их больше, чем смерть.

Следующие два дня «Спрятанная страница» оставалась закрытой для покупателей. Предупреждение Беатрис встревожило Жака, и к тому же требовалось найти еду для гостей. Священник Анри дал Жаку полбатона колбасы и пачку макарон, но приправить их он ничем не мог, даже сливочного масла не было. Долго ли можно просуществовать на таком пайке? В пятницу Жак отправился в сад Тюильри на встречу с Беатрис, чтобы узнать, когда и как заберут молодую парочку. Погода менялась, и, защищаясь от холодного ветра, он плотнее запахнул на себе куртку. Подошва одного из ботинок прохудилась, и дыру он заткнул газетой, но, если пойдет дождь, бумага сразу размокнет.

Беатрис он заметил на противоположной стороне пруда. На этот раз она была в коричневом парике и широком полупальто с меховым воротником. Она шла ему навстречу, держа руки в карманах. Жак остановился на мгновение, вспоминая. Руки в карманах. Не встречаясь взглядами, они прошли мимо друг друга. За Беатрис, на расстоянии пятидесяти шагов, следовал мужчина в плаще свободного кроя, затянутом поясом, и фетровой шляпе. Жак старательно отводил от него глаза, чтобы даже взглядом по нему не скользнуть. Он обошел пруд и, сохраняя дистанцию, последовал за ними по широкой аллее, что вела к Лувру.

Беатрис теперь шла торопливо, широким шагом, так, что штанины ее брюк хлопали на ветру. Мужчина в плаще припустил трусцой. Она повернула налево и помчалась по авеню генерала Лемонье, лавируя между деревьями. Полы полупальто развевались у нее за спиной. В этой ситуации Жак мало чем мог ей помочь, но он кинулся за ними, едва не сбив с ног женщину, которая выгуливала на поводке пуделя. Та сердито закричала ему вслед. Впереди мелькнул коричневый парик Беатрис. Она неслась к улице Риволи, отрываясь от преследователя. Еще немного, и Беатрис ускользнет, скроется из виду. Мужчина в плаще остановился, вскинул руку. Раздался выстрел.

– Нет! – закричал Жак, но ветер унес в сторону его крик, а сам он находился далеко от Беатрис, никак не смог бы поддержать ее, когда она пошатнулась, схватившись за руку.

В следующую секунду из-за угла вылетел черный «ситроен». Автомобиль еще не остановился, а его дверцы уже распахнулись. Двое мужчин выскочили из машины, подбежали к Беатрис с обеих сторон, схватили ее под руки. Двух минут не прошло, как они уже затолкали ее в машину. Дверцы «ситроена» захлопнулись, и автомобиль с визгом рванул с места. Стрелявший мужчина убрал оружие, поправил на себе плащ и зашагал в противоположную сторону. Никто не обратил на него внимания.

Понурившись, Жак поплелся домой. Сердце металось в груди. Все произошло так быстро, что он оцепенел от потрясения. За месяцы общения с Беатрис он проникся к ней симпатией и думал, что заслужил ее уважение. И он им особенно дорожил, потому что завоевано оно было ценой больших усилий. Одним своим присутствием Беатрис приободряла его, хотя обычно выражалась лаконично и исключительно по существу дела. Она побуждала его быть смелым, поощряла его первые шаги на пути сопротивления нацистам и всегда готова была подставить плечо. Его не покидало чувство, что он ее подвел. Если бы он держался к ней ближе, бежал бы быстрее или предложил встретиться где-то в другом месте… Но тогда бы его тоже арестовали. Постепенно он начал сознавать, чем может грозить ее арест. Наверняка ее будут пытать, требуя, чтобы она назвала имена своих соратников, а гестапо применяет изощренные методы пыток, которые не каждый способен вытерпеть. И как знать, что она расскажет? Впрочем, осуждать за это нельзя, однако все они теперь в еще большей опасности.

Он поспешил домой, вошел в магазин через черный ход, постучал по деревянной панели и открыл потайную дверь. Молодые влюбленные спали, и, спящие, они выглядели еще более юными, почти детьми. Заглушив в себе жалость, он разбудил их.

– Вам нельзя здесь оставаться, – сказал Жак.

Слушая его, они спросонья моргали и терли глаза.

– Немцы арестовали мою связную, и я не знаю, сколько она продержится.

Но куда они пойдут? Беатрис и Камилла переехали из своей квартиры близ вокзала Аустерлиц, их новый адрес ему неизвестен. Можно, конечно, обратиться к Анри или священнику, который давал ему продукты, и попросить у них помощи, но вправе ли он рассчитывать, что они станут рисковать жизнью, тем более что они и так уже много ему помогли? И потом, оставался открытым вопрос о самой Беатрис. Нужно было в срочном порядке поставить в известность Камиллу, но он понятия не имел, где ее найти. Не исключено, конечно же, что она сама зайдет в магазин, когда заподозрит неладное и вспомнит, что Беатрис ушла на встречу с ним.

Руки у него дрожали, поэтому он сложил их на груди и прислонился к стене.

– У вас есть в городе друзья? – спросил Жак у молодой пары, пытаясь скрыть отчаяние.

– Теперь уже нет. Кто-то в тюрьме, остальные скрываются.

Николь побледнела.

– Ладно, не волнуйтесь, что-нибудь придумаем. Может быть…

Слова замерли на губах. Потайная дверь, которую он думал, что закрыл на запор, стала медленно открываться, и в каморку легла полоса света. До смерти перепуганный, Жак выпрямился… И что дальше? Он плохо представлял, что ему делать.

На пороге выросла толстая, коренастая фигура мадам Бурден.

– Хорошенькое дельце, – произнесла она. – И кто тут у нас?

Антуан вскочил на ноги, сжимая кулаки. Николь, усмиряя его, положила руку ему на плечо.

– Люди, которым нужна помощь, – ответил Жак, чувствуя, что у него пересохло во рту.

Мадам Бурден недовольно зацокала языком.

– Их, должно быть, весь Париж ищет, а вы носитесь как угорелый, даже не удосужились дверь за собой закрыть. Сотни раз вам говорила, месье Дюваль: мне не нужны неприятности. А вы как будто задались целью накликать на всех беду.

Несколько секунд все молчали.

– И как вы намерены поступить? – наконец спросил Жак.

– Для начала дам вам хорошую отповедь, – заявила мадам Бурден. – Я прекрасно знаю, чем вы занимаетесь, причем не один месяц, заметьте. И днем и ночью все крадетесь, крадетесь, таская еду, выливая ведро с помоями. Не один вы ведете эту игру, всех нас выдадите, если будете так продолжать, тем более что тут постоянно крутится тот немец, все вынюхивает. Готова поспорить, он насквозь вас видит.

Она буравила Жака враждебным взглядом.

«Нас?» – удивился он. Значит, мадам Бурден тоже участвует в борьбе против нацистов? Он вспомнил, как она выходила из квартиры Фельдманов с чемоданом в руке. Получается, она взяла оттуда вещи не для себя.

Консьержка внимательно посмотрела на гостей Жака.

– Долго вы собираетесь прятать здесь эту парочку?

– Им нужно поскорее найти другое убежище, – ответил он. – Здесь больше небезопасно.

– Чудесно. Так вот почему вы мечетесь, будто курица с оторванной головой. Что ж, придется мне завтра съездить за город, навестить племянницу. Неподалеку есть место, где вы сможете схорониться. – Она кивнула на монашеские одеяния, висевшие на гвозде, вбитом в стену. – Монастырь, представляете? Там вы должны быть в своей стихии.

Антуан взял за руку Николь, и они оба посмотрели на Жака. Он понял их немой вопрос. Можно ли доверять этой женщине, не сдаст ли она их немцам? Жак пожал плечами. Выбора у них все равно не было.

– Документы-то у вас есть или я жду от вас слишком многого? – спросила мадам Бурден, подбоченясь.

Антуан достал из-под матраса их документы и дал консьержке.

– Пожалуй, лучше, чем ничего. Может, и сойдет, если никто не будет внимательно рассматривать. – Она вернула ему удостоверения личности. – Завтра в семь утра жду вас у фонарного столба. И не забудьте побриться, молодой человек.

В ту ночь Жак принес в магазин две подушки и спал – пытался спать – на полу перед потайной дверью. Если гестапо обнаружит его убежище, сделать он ничего не сможет, но хотя бы будет рядом. Схватив Антуана и Николь, нацисты затем придут за ним. Так лучше уж со всем этим покончить сразу.

* * *

На следующий день рано утром в потайной комнате Жака ждали две монахини. Он обнял обеих.

– Возьмите книгу с собой, – сказал он, отдавая Антуану понравившуюся книгу «Маленький принц». – Да, и вот еще что. Взгляните на это фото. Это моя жена, Матильда Дюваль. Если увидите ее или узнаете что-то о ней, пока будете в пути, пришлите мне весточку, ладно? Ее оперативный псевдоним – Колетт.

Антуан внимательно посмотрел на фотографию.

– Я знаю эту женщину, – сказал он, возвращая Жаку снимок. – Встречал ее.

– Точно встречал? – Жак едва верил словам, которые давно мечтал услышать. – Взгляни еще раз.

– Да нет, это она, она, – улыбнулся Антуан. – Такое лицо ни с каким другим не спутаешь.

– Где это было? Когда ты ее видел?

– Она работала на винограднике где-то к югу от Лиона. Я видел ее месяц назад, когда начался сбор урожая.

– Правда? – На Матильду это было совсем не похоже. Впрочем, стоп… Рене, кажется, тоже упоминала, что Матильда трудилась на каком-то винограднике. – А где именно?

– Точно не скажу, – пожал плечами Антуан. – Мы были в пути много дней, и я видел ее всего одну ночь. Не запомнил название.

Жаку хотелось встряхнуть парня, заглянуть ему в голову и увидеть любимую Матильду такой, какой она отложилась в памяти Антуана. Все его существо объяла невыразимая радость. Она жива! И не сидит за решеткой в какой-нибудь ужасной тюрьме или полицейском участке, ожидая допроса, как несчастная Беатрис. Жак смотрел на фотографию, сделанную в день их свадьбы. Любит ли она его и теперь так же сильно, как любила тогда? А если любит, почему не дала о себе знать?