Май 1941 года

Прошло две недели, и вот наконец в «Спрятанной странице» появилась подружка Беатрис, Камилла, с запиской, в которой говорилось, чтобы Жак готовил к отправке свой груз, его заберут на следующий день, в восемь вечера, там же, где обычно. Жак закрыл магазин, и предстоящее событие они с Дэвидом отметили половиной бутылки вина. Наверное, он будет скучать по англичанину, думал Жак, но все-таки хорошо, что ответственность за его безопасность теперь ляжет на плечи других людей. И он был уверен, что после ухода Дэвида потайная комната не будет долго пустовать. В ту ночь, лежа в постели, Жак вспомнил мадам Скотт-Джонс. Удалось ли ей добраться до Англии? И где сейчас Рене и Луи? Вряд ли он когда-нибудь узнает. Жак сел на кровати и достал из тумбочки тетрадь с ручкой, внезапно решив, что крайне важно вести учет всех беглецов, которые прятались в той тесной каморке внизу. У каждого человека своя история, написала Матильда, и его долг – рассказать об этих людях. Нельзя допустить, чтобы они исчезли без следа. Жак представил, что Матильда заглядывает ему через плечо, читая то, что он пишет, и одобрительно улыбается. Сама она вела дневник и всегда говорила ему, чтобы он последовал ее примеру.

Щенок

Он высокий и долговязый. Ноги длинные, вечно обо что-нибудь спотыкаются. Волосы светлые, глаза голубые и как будто со льдинками в центре зрачков. Взгляд пронизывающий. Кадык сильно выпирает, на щеке – родинка. Есть в нем что-то наивное, хотя, должно быть, он немало ужасов повидал. И еще его отличает поразительное жизнелюбие, столь сильное, наверное, еще и потому, что смерть постоянно ходит где-то рядом. Он любит животных и подружился с магазинной кошкой. Почти все его друзья погибли. Ему двадцать один год, и он ничего не боится.

На следующий вечер, едва сгустились сумерки, прибыла Беатрис со своим спутником – крупным смуглым бородатым мужчиной. Жак высматривал их из темноты своего неосвещенного магазина. Дэвиду он постарался придать надлежащий вид, чтобы тот меньше привлекал к себе внимание. Англичанин был чисто выбрит, волосы его прикрывал картуз, несуразную грязную одежду сменила более подходящая, – спасибо священнику Анри. Убедившись, что за Беатрис и ее спутником нет хвоста, Жак и Дэвид вместе выскользнули на темную улицу.

– Adieu, – прошептал Дэвид, на мгновение стиснув руку Жака, – et merci. За все.

И бородач поспешил его увести. Жака охватила грусть, а в следующую минуту его захлестнула волна облегчения.

Беатрис задержалась.

– Покажешь, где ты его прятал? – тихо спросила она.

– Дверь магазина не заперта, – шепотом отвечал он. – Я войду первым, а ты выжди несколько минут и заходи следом. – Он гордился тем, что они с Анри сделали тайное убежище, и ему не терпелось им похвастаться.

Беатрис внимательно осмотрела замок с обеих сторон.

– Ты уверен, что этот твой нацист ничего не подозревает? Он здесь бывает только как покупатель?

– Пожалуй. Думаю, он мне доверяет.

– Хорошо. Это может быть полезно. – Беатрис шагнула в каморку и поморщилась от несвежего запаха и беспорядка, который оставил после себя Дэвид. Вещей с собой у него практически не было, но он оказался ужасно неаккуратным. Заметив в углу ящик, Беатрис сняла накрывавшую его скатерть, взяла одну из книг и посмотрела на Жака, ничего не сказав. – Это убежище лучше многих, что я видела, – наконец произнесла она.

– Здесь нужно прибраться, но оно служит своей цели, – скромно ответил Жак.

– У нас чрезвычайная ситуация, – продолжала Беатрис. – Один из наших горных проводников ранен, но в его нынешнем жилище оставаться ему небезопасно. Можешь подержать его здесь несколько дней? Не исключено, что он не выживет, но у нас нет других вариантов, а он очень ценный для нас человек. Спас жизни десятков англичан – таких, как твой.

– Конечно, – ответил Жак.

– Отлично. – Беатрис пожала ему руку. – Мы привезем его примерно через час. Прости, что не предупредила заранее, но сейчас нужно действовать быстро.

* * *

На самом деле прошло два часа, прежде чем у магазина остановилось такси, из которого вышли трое мужчин. Двое вели под руки третьего. Жак открыл дверь магазина и жестом велел войти, а сам стал всматриваться в темноту, проверяя, не следит ли кто за ними. Мужчины двигались неуклюже, общаясь между собой шепотом, а то и просто мычанием. Пошатываясь и оступаясь, они проковыляли вглубь магазина и остановились, чтобы перевести дух, пока Жак открывал потайную дверь. Он застелил матрас свежей простыней, вылил ведро с нечистотами и протер все поверхности дезинфицирующим средством, так что в комнатке, по крайней мере, пахло чистотой.

Более рослый из санитаров бережно опустил раненого на матрас и отступил на шаг, тяжело дыша. Второй вручил Жаку рюкзак, в котором, как оказалось, лежали чистые бинты и баночка с порошком-антисептиком.

– Делайте ему перевязку каждый день, – проинструктировал он. – И когда сможете, поите его кипяченой водой. Мы вернемся примерно через неделю. За это время сюда может зайти врач. Спросит у вас медицинскую энциклопедию Ларусса тридцать третьего года издания.

Жак кивнул. Ошеломленный, он проводил санитаров к выходу и выпустил их в ночь. Оставшись наедине с новым гостем, он зажег еще одну свечу и подступил к матрасу, чтобы лучше рассмотреть раненого. Возраст его он затруднялся определить: наверное, ему было за сорок. Проводник находился в полубессознательном состоянии, дыхание у него было учащенное и поверхностное, зубы стучали, хотя лоб на ощупь был влажный и горячий. Жак снял с него ботинки, налил в миску воды, вымыл руки и, смочив губку, принялся протирать лицо, руки и грудь раненого. Его правое плечо и верхняя часть руки были перевязаны. Сквозь грязные бинты проступало ржавое пятно. Собравшись с мужеством, Жак аккуратно размотал бинты и снял повязку. Раненый застонал сквозь стиснутые зубы. Зашитая рана в верхней части груди выглядела красной и воспаленной.

– Спокойно, – пробормотал Жак, посыпая шов антисептиком и накладывая чистую повязку.

Сам он никакого спокойствия не чувствовал. Что, если этот человек умрет? Что ему делать с трупом, к кому обратиться? Жак неумело перевязал рану бинтом из аптечки Матильды и накрыл гостя одеялом. Плотный, широкоплечий, с бычьей шеей, ростом раненый был почти вдвое ниже Дэвида – и слава богу.

– Спокойной ночи, мой друг, – прошептал Жак, задувая свечи и включая фонарь, чтобы освещать себе дорогу. – Я приду утром.

* * *

Заснуть не удавалось. Он метался и ворочался на кровати, которая в отсутствие Матильды казалась непомерно большой, потом накинул пальто, взял бутыль с кипяченой водой, парочку подушек и, светя себе фонарем, крадучись спустился по лестнице, намереваясь дежурить у постели раненого.

Его гость тоже спал неспокойно. Одеяло он скинул, обливался потом, что-то бормоча себе под нос.

– Тише, – увещевающе произнес Жак, поднеся бутыль к его губам. Раненый схватил руку Жака, впиваясь в нее горячими цепкими пальцами. Пил он жадно, проливая воду себе на грудь.

– Mon Père, je m’abandonne à toi, fais de moi ce qu’il te plaira. Je suis prét à tout, j’accepte tout, – стал бубнить Жак, вспомнив, как на его умирающую маму снизошел покой, когда он читал ей молитву.

Однако проводник выругался и оттолкнул его с поразительной силой.

– Простите. Я просто немного посижу здесь.

Жак устроился у стены, подложив под спину подушки, вытянул ноги и закрыл глаза. Не исключено, что во всем Париже только они двое не спали, ожидая, что принесет им утро. Мир Жака ужался до этой маленькой каморки, что он делил с незнакомым человеком, который, возможно, не переживет эту ночь. Но он считал, что должен быть рядом с раненым, хотя мало чем мог ему помочь – только протирал губкой лицо. Нельзя было оставлять его одного.

* * *

На следующий день Жак часто наведывался в потайное убежище. К счастью, это было воскресенье, и не надо было открывать магазин.

– Инвентаризацию провожу, – объяснил он мадам Бурден, намывавшей шваброй лестницу с бесконечной медлительностью.

Проводник метался на матрасе, иногда стонал, вертя головой на подушке из стороны в сторону. И все же казалось, что теперь он немного спокойнее, чем был ночью. К вечеру жар у него спал. Жак пошел в церковь, которую посещал Анри, и по окончании службы подошел к священнику, объяснив, что выхаживает тяжелобольного. Тот дал ему два яйца и бутылку молока. Из этих продуктов Жак приготовил заварной крем, которым стал с ложки по чуточке кормить раненого. Тот попытался есть сам, но рука его так сильно тряслась, что он был вынужден отдаться заботам Жака. Проводник не сопротивлялся, когда Жак снова принялся протирать его губкой и менять ему повязку, но не спускал с Жака настороженного взгляда. Рана выглядела чуть менее воспаленной.

Горный Орел

Нос у него как клюв, зоркие глаза утопают в веках. Разговаривать он не хочет, и я прекрасно понимаю, что лишних вопросов лучше не задавать. Руки у него грубые, мозолистые, ноги в ушибах и синяках. На правом плече останется шрам. Движения выверенные, экономные. Он не суетится и не тратит попусту слова. Бережет силы для предстоящих походов. Бережет силы ради людей, которые доверят ему свои жизни. Целый день он смотрит на маленький клочок дневного света, грезя о том времени, когда будет свободен.

На следующий день Жак решил открыть магазин, предупредив раненого, чтобы он не шумел. В обед пришел пожилой мужчина с чемоданчиком и попросил энциклопедию Ларусса издания 1933 года. Жак запер магазин и провел его в потайную комнату.

– Кажется, больной идет на поправку, – доложил врач, выходя из каморки через пятнадцать минут. – Вы молодец. Я сделал ему укол против столбняка и оставил еще немного антисептика, но по большому счету ему нужен только отдых.

– Раз нужен, значит, будет отдыхать, – ответил Жак.

В очередной раз навещая раненого, он принес ему две книги – приключенческие романы Жюля Верна. Проводник подозрительно посмотрел на них, но вскоре уже запоем читал один из романов и, когда неделей позже прощался с Жаком, попросил, чтобы тот дал ему эту книгу с собой. Однажды вечером раненого забрал тот самый бородатый детина, который его привез. Жак о проводнике знал ничтожно мало, не больше, чем в тот день, когда его доставили. И так было безопаснее. Правда, он показал ему фото Матильды и попросил прислать весточку, если проводнику вдруг случится увидеть ее или что-то о ней узнать.

Теперь каждую неделю Жак встречался с Беатрис в саду Тюильри, и она сообщала ему, кого нужно спрятать, когда эти люди прибудут и какой пароль он должен запомнить. Иногда его просили подержать в укрытии не людей, а оборудование – невероятно тяжелые коробки или ящики, рулоны бумаги, детали машин. Бывало, груз приходилось принимать глубокой ночью, а порой он сам ездил за ним на велосипеде по адресам в разных районах города под тем предлогом, что развозит книги. В принципе, книги он действительно развозил – на совершенно официальных основаниях: многие из его постоянных покупателей все реже наведывались в «Спрятанную страницу» из страха столкнуться с немцами.

А вот Шмидт захаживал регулярно, и, если за полками кто-то гостил, при появлении гестаповца Жак чувствовал, как у него гулко колотится сердце. Со своими новыми постояльцами он был жестче, чем с Дэвидом, и они, как правило, старались доставлять ему меньше хлопот. В потайной комнате отсиживался еще один летчик союзных войск – немецкий еврей, перебравшийся в Англию перед войной и теперь сражавшийся против Гитлера. Потом была милая девушка лет шестнадцати откуда-то из сельской Франции. Жак испытывал неловкость, показывая ей матрас и ведро для того, чтобы справлять нужду, но ее это совершенно не смутило. При ней был громоздкий чемодан, а рядом с ее подушкой он заметил оружие. После нее были другие, скрывавшиеся от немцев по той или иной причине. Обычно они задерживались на несколько ночей, а потом покидали убежище под покровом темноты, готовые к выполнению каких-то своих задач. Одна элегантная француженка лет пятидесяти пяти рассказала ему, что ее муж-англичанин погиб во время бомбежки и она вернулась во Францию, чтобы подпольно бороться против немцев. А как-то в три часа ночи к нему явился юноша, совсем молоденький, еще даже бриться не начал. На нем была рубашка в пятнах крови, но это была не его кровь.

Некоторые жаждали общения, и Жак с готовностью их выслушивал, но сам никогда не был инициатором разговора. О каждом из своих постояльцев он делал запись в своей тетрадке – гостевой книге, как он ее называл, – и всем показывал фото Матильды перед тем, как они уходили. Возможно, ей тоже оказывал помощь какой-нибудь незнакомый человек где-нибудь вдали от Парижа. В минуты отчаяния он признавал, что ее, должно быть, уже нет в живых, потому что иначе она непременно послала бы ему весточку. Ведь она понимала, что он с ума сходит от беспокойства. Беатрис не нашла никого, кто встречал Матильду или что-то слышал о ней. Она как будто растворилась без следа.

* * *

Однажды ночью, беспокойно ворочаясь в постели, Жак вдруг вспомнил, что так и не повидался с Эстель, о чем просила его Матильда. На следующий день он пришел к служебному входу «Фоли Бержер», но сторож сказал, что Эстель в кабаре больше не работает. Жак отправился восвояси, но по пути решил заглянуть домой к Эстель. Ее квартира находилась на чердаке розового здания с зелеными ставнями, и в тот вечер на закате этот дом сиял, как маяк. Он стоял на холме, к нему вела мощеная дорога. Поднимаясь по крутому склону, Жак жалел, что раньше не навестил Эстель. Дверь подъезда всегда была открыта, и на пороге он остановился, чтобы перевести дух. Наконец, преодолев крутой лестничный подъем, он постучал в квартиру Эстель, но к нему никто не выходил, хотя он слышал за дверью возню.

– Эстель? Это я, Жак, – крикнул он, приложив ухо к деревянной двери.

Несколько минут до него доносилось шуршание, потом шаги зазвучали громче, и он отпрянул от двери, которую в следующую секунду приотворила Эстель. Она была босиком, но в длинном зеленом восточном халате с широкими рукавами.

– Сто лет тебя не видел, – произнес Жак. – Как поживаешь?

– Нормально, – быстро ответила она. – Только немного нездоровится сегодня.

– Можно войти? – спросил он, поскольку Эстель как будто и не собиралась шире открывать дверь. – У меня сообщение от Матильды.

Эстель посмотрела мимо него в коридор, потом отступила назад, запахивая на себе халат. Жак проследовал за ней в salon, где, как он и ожидал, было неприбрано. На столе у окна стояла печатная машинка, заваленная листами бумаги.

– Пишешь? – полюбопытствовал он, подумав, что, возможно, немец, с которым встречается Эстель, сейчас у нее дома.

Дверь в спальню была плотно закрыта, сама Эстель явно испытывала неловкость. Он пристальнее посмотрел ей в лицо. Она поправилась, но внешне выглядела вполне здоровой, даже цветущей. Ему бы и в голову не пришло, что она больна.

– Печатаю рукописи для страждущих писателей, испытывающих муки творчества. – Эстель неестественно рассмеялась. – Нынче много таких развелось. Ну, а как вы? Присаживайся.

Она убрала с дивана гору книг и газет.

– Матильда уехала. – Жак понимал, что Эстель лучше всей правды не говорить, по крайней мере, пока он не выяснит, что она скрывает, а может, и потом тоже. – К родственникам, в Прованс.

– Повезло ей, – прокомментировала Эстель, глядя в окно.

– Может, ты тоже присядешь? В ногах правды нет. – Он похлопал по диванной подушке возле себя. – Матильда хотела повидаться с тобой перед отъездом, но времени не было. Она переживала, что не успела попрощаться с тобой.

Эстель нехотя подошла к дивану и села с края, как можно дальше от Жака.

– У меня тоже есть новости, – внезапно сказала она, искоса взглянув на него. – Поэтому я не появлялась у вас. У меня будет ребенок. Видишь? – Она пригладила на себе халат, из-под которого, только теперь заметил Жак, выпирал округлившийся живот. – Уже довольно скоро.

– О боже… – растерянно промолвил Жак. – И правда.

Эстель посмотрела на него.

– Осуждаешь?

– Не знаю. – Он улыбнулся. – Несмотря на весь ужас, который нас окружает, зарождение новой жизни – это чудо.

Эстель придвинулась ближе к нему.

– Я боялась встречи с Матильдой, зная, что она думает про Отто. Но мне ужасно ее не хватает.

– Мне тоже, – признался Жак.

– Когда она вернется? – Эстель сделала глубокий вдох. – Я хочу попросить ее быть крестной моему ребенку. Думаешь, она согласится?

– Я уверен, что для нее это будет высокая честь. Ты ее самая близкая подруга, как она мне сказала перед отъездом. В тот вечер она резко высказалась лишь потому, что переживала за тебя. – Жак стиснул руки Эстель. – Возможно, мы ее еще не скоро увидим, но я здесь. Чем тебе помочь? Деньги есть?

– Справляюсь. Отто дал немного, хотя он не в восторге от этой ситуации и жену бросать не собирается. Правда, он присылает мне дополнительные талоны на продукты. – Она достала из кармана носовой платок и высморкалась. – Мне так хочется поговорить с Матильдой. Ты напишешь ей об этом в письме?

– Непременно, – пообещал Жак. – Когда роды?

– Месяца через полтора. – Эстель обхватила руками живот. – Придется отдать его на усыновление, но я надеюсь, что Отто передумает, когда ребенок родится. У него две дочери, а вдруг я подарю ему сына? Все мужчины хотят сыновей, ведь правда? – Не дожидаясь ответа, она добавила: – Я так рада, что наконец-то сообщила тебе. Это такое облегчение. Ты еще меня навестишь?

– Конечно. Сейчас я довольно сильно занят – то одно, то другое, но попытаюсь выкроить время и обязательно к тебе загляну. Тебе нужно что-нибудь конкретно?

– Мне не хватает общения. – Эстель храбро улыбнулась. – Спасибо, дорогой Жак. Ты хороший человек, и жена твоя – счастливая женщина.

* * *

Как-то утром в середине мая, отправляясь за хлебом, Жак столкнулся со своими соседями – четой Фельдман.

– Гулять идете? – спросил он из вежливости, увидев нарядную шляпку на мадам Фельдман.

– По официальному делу. Я должен прийти в полицию в сопровождении родственника и подтвердить свой статус, – с важностью ответил месье Фельдман.

– Странно.

Жак мгновенно вспомнил мадам Скотт-Джонс.

– Да нет, ничего странного. Обычная формальность. – Фельдман достал из кармана пиджака зеленую открытку и махнул ею перед носом Жака. – Как видите, все честно, открыто, чин-чином. Здесь черным по белому написаны мое имя, домашний адрес, дата рождения – написаны правильно. Мы законопослушные граждане.

– К тому же теперь мы граждане Франции, – добавила мадам Фельдман.

Фельдманы были поляки по рождению, но во Франции жили уже много лет, и все их трое детей родились здесь же. Месье Фельдман, электрик по профессии, чинил электропроводку в «Спрятанной странице», поэтому Жак немного знал их семью, и они были ему симпатичны. Оба трудолюбивые, они безумно гордились своей второй родиной. Их три дочери были очаровательные создания. Жаку особенно нравилась младшая – девочка с копной огненно-рыжих кудряшек.

– Я бы не советовал вам туда идти, – сказал он. – Лучше затаитесь на время, а там будет видно, как все обернется.

– Мы не можем не пойти, – объяснил месье Фельдман. – Смотрите, здесь сказано: тех, кто не явится в полицию, ждет суровое наказание. Вот тогда у нас действительно будут большие неприятности.

– А что, по-вашему, может случиться? – спросила мадам Фельдман.

– Трудно сказать. – Жак не хотел их пугать без необходимости. Бросив взгляд вокруг, он понизил голос и добавил: – Просто мне вспомнилось, какая судьба постигла минувшей зимой англичанок.

– Так они же англичанки, иностранки. А мы – совершенно другое дело. – Месье Фельдман взял под руку жену. – Пойдем, дорогая, а то опоздаем.

Жак провожал их взглядом, предчувствуя недоброе. Полицейских на улицах больше, чем обычно, отметил он, вставая в конец очереди, которая выстроилась на тротуаре возле boulangerie. Спустя час, все еще стоя в очереди за хлебом, он увидел мадам Фельдман. Она торопливо шла по улице одна, без мужа.

– Наряду с Анатолем пришло много других, – сообщила она, – и нас, жен, отправили домой за чемоданами с их вещами. Никто не говорит, куда они их повезут и зачем.

Тревога Жака переросла в страх. Почему он не был более настойчив? Женщины в очереди стали тихо переговариваться, выражая беспокойство, но никто не хотел встречаться с ним взглядом или высказываться громко.

– Давайте я схожу с вами в полицию? – крикнул он вслед мадам Фельдман, но та его уже не слышала.

В магазине, где компанию ему составляла только коробка с подпольными газетами в потайной каморке, день тянулся медленно, поэтому он закрылся рано и пошел к мадам Бурден узнать, слышала ли она от других консьержек что-нибудь о людях, которых вызвали в полицию открытками.

– Их всех арестовали, – сообщила она, – отвезли на вокзал Аустерлиц и отправили бог знает куда.

– Надо предупредить мадам Фельдман.

Он поспешил прочь.

– Не трудитесь, она в курсе, – крикнула ему вслед мадам Бурден.

И действительно, Жак минут пятнадцать стучал в квартиру Фельдманов, но ему так никто и не открыл.

За следующие несколько дней по городу разнеслась новость, передаваемая шепотом из уст в уста и распространяемая партизанскими листовками, о том, что более трех тысяч евреев, не являвшихся уроженцами Франции, были арестованы и отправлены в концлагерь где-то на юге. Немецкие солдаты рыскали по улицам, в открытую грабили опустевшие квартиры и выискивали беглецов. Им официально разрешили делать все, что они хотят. На глазах у Жака один мерзавец с автоматом прикладом ударил старика. Тот упал, головой стукнувшись о бордюр. Солдат поддел старика носком сапога. Лицо его оставалось пустым, каменным.

– Теперь нацисты возьмутся за нас, – сказала Жаку Мириам Исааксон. – На иностранцах они не остановятся.

– Она собиралась спрятаться и спросила Жака, не сможет ли он раз в месяц доставлять деньги для их семьи в магазин музыкальных инструментов близ авеню Терн.

– Зачистка началась, – провозгласил Гийом де Брюйер, заявившись как-то днем в «Спрятанную страницу». – Скоро мы выдворим из города всех этих паршивых ростовщиков. Ну, как продается моя книга? Подписать еще несколько экземпляров?

Брюйер снова стал модным писателем: его последний роман о героическом сыне Рейха – «Это случилось в Париже» – недавно был издан на французском и немецком языках. Он также делал карьеру на журналистском поприще, восхваляя политику Виши.

– Спасибо, не надо. У нас еще много, – ответил Жак. – К сожалению, книга продается не так бойко, как хотелось бы.

Ему становилось все труднее скрывать свои чувства, и однажды он был близок к тому – с трудом сдержался, – чтобы ударить мужчину, который плюнул на улице в пожилую женщину, обозвав ее грязной еврейской шлюхой. После массовых арестов евреи стали законным объектом травли – любой хам или громила считал себя вправе развлечения ради оскорбить их словом и действием. Жак по-прежнему ничего не знал о судьбе мадам Фельдман, хотя регулярно стучался к ней домой. Однажды вечером он услышал, как в ее квартире кто-то ходит.

– Мадам Фельдман, у вас все хорошо? – крикнул он. – Это я, Жак Дюваль. Я только хочу помочь.

Однако, когда дверь отворилась, он увидел мадам Бурден.

– Они уехали, – отрывисто бросила она. – И прекратите поднимать шум, полицию еще сюда навлечете.

– А вы что там делаете? – спросил Жак.

– Навожу порядок. – Она прищурилась, глядя на него. – Чтобы гестапо нечего было красть. Не понимаю, почему вас это интересует.

Жак оставил дверь в свою квартиру приоткрытой, чтобы услышать, когда консьержка пойдет вниз. Полчаса спустя она вышла из квартиры Фельдманов с чемоданом в руке. Выходит, не только немцы грабят дома евреев.