Апрель 1941 года

Рене с Луи прятались в складском помещении магазина Жака десять дней. Он неделю не открывал «Спрятанную страницу» для посетителей – «в связи со смертью близкого родственника», как указывалось в объявлении, вывешенном на двери. Все это время Жак занимался организацией похорон матери, разбирал ее вещи, пытался достать побольше продуктов и одежды для гостей. Священник церкви, которую посещал Анри, по-видимому, уже не раз помогал беглецам. Однажды утром, после службы, Жак обратился к нему, и тот дал ему теплые брюки и джемпер для Луи, достав их из какой-то коробки в ризнице.

Похороны мадам Дюваль прошли тихо и спокойно. Народу было немного: несколько подруг и кое-кто из соседей. Мадам Бурден, в туфлях матери Жака, сидела на скамье в первом ряду, время от времени поднося к глазам платочек. Жак выслушивал сдержанные соболезнования, а если кто-то спрашивал о Матильде, отвечал, что она наслаждается жизнью в Провансе.

После службы Сильвия протянула ему букет тюльпанов.

– Мы все очень скорбим по вашей несчастной матушке, – сказала девушка. – Да покоится она с миром.

– Спасибо. – Жак был тронут до глубины души. – И я очень благодарен тебе за заботу о маме. Без тебя в последние недели я бы не справился.

Сильвия зарделась. Такая славная девочка и совсем еще юная. Он не должен возбуждать в ней пустых надежд.

* * *

В ту пятницу он поехал на велосипеде в сад Тюильри на встречу с Беатрис. Она опаздывала, и Жак уже стал сомневаться, придет ли она вообще, но потом увидел вдалеке ее характерную фигуру. Она была в пальто из верблюжьей шерсти и в берете поверх темного парика.

– Есть новости о Матильде, – сообщила она, поравнявшись с ним.

Он пытливо посмотрел в ее непроницаемое лицо.

– Что за новости? Говори!

– Возможно, ее увезли в Мон-Валерьен. Сколько ее там продержат, мы не знаем. Это зависит от того, что у нее нашли при аресте. Правда, оружия у нее не было.

– Оружия? Конечно не было, – категорично заявил Жак.

Беатрис вскинула брови, глядя на него с присущим ей ироничным выражением лица.

– Я поеду туда, постараюсь увидеться с ней, – добавил он.

Тюрьма находилась в Сюрене, в западном пригороде Парижа, на противоположной стороне Булонского леса. Он мог завтра же отправиться туда на поезде.

– С ума сошел? – воскликнула Беатрис. – Тебя туда не пустят, даже не надейся. Есть один католический священник, он опекает заключенных нескольких тюрем. Он на нашей стороне, хоть и немец. Он, возможно, сумеет увидеться с Матильдой и затем расскажет нам, что с ней. Сейчас мы пытаемся с ним связаться. Как только что-нибудь узнаю, я тебе сообщу.

– Спасибо. – Жак вонзил ногти в ладони. – Как подумаю, что она в тюрьме, сердце кровью обливается. Наверное, против нее есть какие-то улики? Иначе бы ее уже освободили.

– Как знать? – Беатрис пожала плечами. – Не теряй надежды, возможно, ее еще отпустят.

Они шли по парку, под ногами скрипел гравий. Весенний ветерок трепал волосы и будоражил воду в пруду, так что казалось, будто на ее поверхности сверкают и переливаются тысячи алмазов.

– Как там твои гости? – спросила Беатрис.

– Ничего, – ответил он. – Рене беременна, но вроде держится. Меня беспокоит мальчик. Ему снятся кошмары, и я боюсь, кто-нибудь услышит, как он кричит по ночам.

– Я готовлю их отъезд. Мы планируем забрать их в середине следующей недели.

– Спасибо, – ответил Жак. – Чем раньше, тем лучше.

– Вот еще что… – добавила она. – Сейчас за мной хвоста не было, но в последнее время это случается. Если увидишь, что я иду к тебе, держа руки в карманах… вот так… – показала она, – не подавай виду, что мы знакомы, просто проходи мимо.

Он кивнул.

– Что ж, до следующей встречи, – сказала Беатрис. – Я свяжусь с тобой.

С этими словами она ушла.

* * *

– Эх, если б тебе выйти на улицу, – сказал Жак Рене в тот вечер. – Побыв на свежем воздухе, ты чувствовала бы себя гораздо лучше. Но как тебя вывести, не знаю. Я не доверяю нашей консьержке, а она всегда торчит у выхода. Уверен, она меня в чем-то подозревает.

– Ничего, – ответила Рене, хотя круги у нее под глазами совсем потемнели. – Лучше оставаться здесь, чем рисковать.

– Ждать осталось недолго. Всего несколько дней.

Каждый раз, когда Жак, уходя от них, запирал за собой дверь, он чувствовал себя как тюремный надзиратель, а несчастное личико Луи стояло перед глазами днем и ночью.

* * *

В следующий понедельник Жак открыл книжный магазин для покупателей. Он был рад, что находится так близко к своим гостям, но в то же время, если появлялся посетитель, от страха за них он едва мог сосредоточиться. Поэтому он испытал огромное облегчение, когда в магазин вошла кудрявая Камилла и незаметно сунула ему записку, в которой говорилось, что две книги для отправки заберут в восемь часов вечера, курьер будет ждать у фонаря на площади.

В обед он сообщил об этом Рене, и та обняла его.

– Это все, что я знаю, – сказал Жак. – Куда вас отправят, мне неизвестно.

– Вот уж будет приключение, правда, Луи?

Она взяла мальчика на руки и поднесла к окну, чтобы он мог вдохнуть свежего воздуха.

– А папа будет нас встречать? – спросил Луи, теребя прядь ее волос.

– В этот раз нет, – ответила Рене дрогнувшим голосом. Проглотив комок в горле, она объяснила: – Папе пришлось уехать далеко-далеко, и мы какое-то время не сможем с ним видеться. Но я знаю, что он наблюдает за нами, следит за тем, чтобы мы были в безопасности.

* * *

В тот вечер Жак принес Рене пальто и шляпу матери, чтобы она надела эти вещи в дорогу. На лестнице ему встретилась мадам Бурден, она шла вверх со шваброй в руках, а он торопился вниз. Консьержка с подозрением посмотрела на него.

– Опять работаете допоздна, месье Дюваль? Смотрите, совсем выбьетесь из сил.

– Инвентаризацию провожу, мадам, – ответил он, перекладывая пальто в другую руку. – Это помогает отвлечься от горя.

Рене с Луи ждали в потайной комнате. Жак нашел небольшую сумку через плечо, которую ему подарила мама, когда он был в возрасте Луи.

– Это тебе, – сказал он, положив в сумку «Повесть о кролике Питере» и несколько оловянных солдатиков. – Веди себя хорошо, ладно?

Этого можно было не говорить: Луи и так вел себя хорошо, настолько хорошо, что это было неестественно и вызывало беспокойство.

– Как нам тебя благодарить?

Рене обняла Жака.

– Это лишнее, – ответил он, крепко обнимая ее. – Главное – берегите себя, все трое.

Через черный ход Жак вывел Рене с сыном в подъезд жилого дома и затем – на улицу, прежде убедившись, что поблизости нет ни мадам Бурден, ни кого другого. На скамейке у фонаря страстно обнимались мужчина и женщина. Заметив Жака, они разомкнули объятия. Мужчина приподнял шляпу, приветствуя Рене, и взял за руку Луи, а брюнетка кивнула Жаку. Это была Беатрис. Рене обернулась, послав Жаку воздушный поцелуй, и в следующую секунду ее поглотила ночная тьма. Гости его ушли, и Жак облегченно выдохнул, но у него было странное чувство, будто он сдулся.

– Пройдемся, – тихо сказала Беатрис. – Нужно поговорить. – Они свернули за угол, и Беатрис продолжала: – Мы связались с тем священником, который имеет доступ в тюрьму Мон-Валерьен. Он пойдет туда в субботу, постарается увидеться с Матильдой. Если хочешь, напиши ей письмо, он передаст.

– Это было бы здорово. Спасибо!

Не в силах сдержаться, Жак схватил Беатрис за плечи и расцеловал в обе щеки.

По ее губам скользнула улыбка.

– Встречаешься с ним в кафе у восточного входа в десять утра. Скажешь, что просишь его помолиться за твою тетушку, которая на прошлой неделе скончалась в Монпелье. А он должен ответить: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»[43]. Тогда передашь ему Библию, вложив в нее письмо. Все понял?

Жак кивнул. Значит, придется закрыть магазин в самый торговый день, но это не такая уж высокая цена.

Весь тот вечер и в последующие вечера он сочинял письмо, в котором пытался выразить свои чувства к жене так, чтобы не усугублять ее страдания. Судьба словно насмехалась над ним. К матери он больше не был привязан, и, если бы Матильду не арестовали, Жак закрыл бы свой магазин и уехал бы к ней в Прованс. Возможно, они даже сами через Пиренеи и Испанию добрались бы до Гибралтара, убежали от войны и начали новую жизнь, о которой мечтали. Зачем она позволила Пьеру втянуть себя в опасную игру? В итоге Жак только написал, что мама тихо скончалась в собственной постели, что он всем сердцем тоскует по Матильде и живет ради того дня, когда снова увидит ее, а это наверняка скоро произойдет, и она не должна терять надежду. Тоска по Матильде с утра до ночи физической болью отдавалась в груди. Иногда она являлась ему во сне, но, когда, просыпаясь, он видел, что ее нет рядом, его охватывала душераздирающая мука, затмевавшая недолгую радость от сновидений.

* * *

Наконец наступила суббота, и Жак отправился в Сюрен. Его лихорадило от возбуждения. Что бы ни говорила Беатрис, он рассчитывал, что ему все же как-то удастся проникнуть в тюрьму. Мысль о том, что он будет так близко от Матильды, но не может с ней увидеться, приводила его в отчаяние. По пути немецкие патрули дважды садились в поезд и под дулом автоматов проверяли документы у всех пассажиров. Во второй раз возникла суматоха: патрульные ссадили с поезда молодую женщину и куда-то ее потащили, волоча ногами по платформе. Поезд медленно пополз дальше, проезжая Булонский лес. Жак вспомнил, как они с Матильдой вскоре после свадьбы провели целый день в этом парке – тогда война еще казалась чем-то далеким и нереальным. Они взяли напрокат лодку и поплыли по озеру на островок, где пообедали багетом с сыром и ветчиной, выпили кувшинчик красного вина. В тот день погода выдалась великолепная, и Матильда, собираясь за город, надела синее летнее платье и соломенную шляпу. Она нашла земляничную поляну, и Жак помнил, как ощущал на ее губах сладость ягод. Закрыв глаза, он мог бы мысленно перенестись в то время, когда они жили душа в душу, пребывая в полнейшей уверенности, что никакая сила не сможет их разлучить. А теперь Матильда шагнула далеко вперед, и он пытался угнаться за ней. Он хотел ее защитить, но получилось, что она отдалилась от него.

Крепость Мон-Валерьен в любого вселяла страх божий. Окруженное по периметру каменной стеной, серое здание тюрьмы едва виднелось среди безжизненных деревьев. Жак был не в силах на него смотреть. Он сел за столик кафе спиной к окну, заказал чашку безвкусного ячменного кофе и стал ждать священника. Но так сидеть было еще хуже: он все равно ощущал за спиной здание тюрьмы, но при этом не видел вход в кафе. Жак развернул свой стул, и как раз вовремя: в кафе вошел священник в черной сутане – худощавый мужчина с редеющими рыжевато-каштановыми волосами. Жак схватил Библию и вскочил на ноги.

– Святой отец, помолитесь за мою тетушку, она скончалась на прошлой неделе, – попросил он.

Священник улыбнулся. У него были добрые, усталые глаза.

– Конечно, сын мой, – ответил он с явным немецким акцентом. – А где она умерла?

На мгновение Жак оцепенел. Беатрис называла город, но какой? Где-то на юге. Марсель? Тулуза?

– В Монпелье, – выпалил он, наконец-то вспомнив.

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, – произнес священник, забирая у него из рук Библию. – Я вернусь примерно через пару часов. Сожалею, но точнее сказать не могу.

Жак смотрел, как он шагает к арке над воротами тюрьмы, как развеваются вокруг ног полы его сутаны. Охранник проверил у священника документы и отступил в сторону, пропуская его.

«Человек, вооруженный только Библией, один вошел в долину смерти. Верит ли он по-прежнему в бога?» – подумал Жак.

Он заказал еще одну чашечку кофе, вытащил книгу, которую взял с собой вместе с Библией, – это был роман Жюля Верна, – но не смог сосредоточиться на чтении. Теперь, приехав к крепости Мон-Валерьен, он понял, что его идея незаметно проникнуть в тюрьму была нелепой. Шансов было не больше, чем добраться до центра Земли с Отто и Акселем[44]. Жак думал, что, быть может, он запрыгнет в кузов грузовика с рабочими, которых привозили в тюрьму, и вместе с ними въедет в ворота или спрячется в машине со стираным бельем, но на улицах этого дальнего пригорода не было ни души. Кроме священника, никто не входил в тюрьму и не выходил из нее. Все службы находились на территории крепости. Даже если ему как-то удалось бы проникнуть за стену, он понятия не имел, где держат женщин-заключенных, не говоря уже о точном местонахождении женщины, которую ему не терпелось увидеть.

Не в силах больше сидеть на месте, Жак заплатил за кофе и, чтобы скоротать время, пошел прогуляться. Вдоль стены крепости он заметил узкую тропинку, тянувшуюся через кусты под сенью деревьев, на которых уже распускались ярко-зеленые листочки. Идя по ней, иногда сквозь ветви он видел высившуюся громаду тюрьмы, но в основном впечатление было такое, что он просто гуляет где-то за городом. Спину согревало солнце, в воздухе витал запах черемши. Жак нагнулся, сорвал несколько стебельков и, окуная нос в нежные белые цветочки, представил, что рядом с ним стоит Матильда. Он пытался вспомнить, как пахнут ее волосы, какова на ощупь ее кожа, но эти воспоминания с каждым днем становились туманнее. Он стоял умиротворенный, в голове – ни одной мысли. Где-то из крон деревьев взмывало ввысь мелодичное пение дрозда. Впереди на тропинке сидел кролик и, подергивая носом, смотрел на него.

Внезапно все вокруг взорвалось. Один за другим прозвучали шесть или семь выстрелов. Кролик мгновенно исчез, махнув белым хвостом, в небо вспорхнула стайка птиц. Жак тоже кинулся бежать со всех ног, на ходу роняя стебли черемши. Он мчался, не разбирая дороги, лишь бы поскорее отдалиться от этой наводящей ужас трескотни. Споткнувшись о корень дерева, он растянулся ничком, так что при падении у него сперло дыхание. Несколько секунд спустя он с трудом поднялся на колени, вдавливаясь ладонями во влажную эластичную землю. Перед ним на корточках сидела Матильда. На ней было синее платье, которое он так любил, а в глазах блестели озорные огоньки.

«Ты чего тут?» – спросила она, улыбаясь ему.

В ее лице читались одновременно раздражение и любовь. Как же хорошо ему было знакомо это выражение!

«Это ты чего? – ответил он. – Разве не слышишь? Там людей расстреливают. Как ты можешь…»

Но Матильда уже исчезла. Жак медленно, с трудом поднялся на ноги, отряхнул грязь с брюк. Воздух расколол еще один ружейный залп, и на этот раз Жак не двинулся с места, прислушиваясь к эху выстрелов, которые оборвали жизнь людей, казненных за то, что испортили плакат, или повредили железнодорожные пути, или оказали помощь так называемым врагам Рейха. Где-то на территории тюрьмы Матильда, должно быть, тоже прислушивалась к этим звукам.

«Как ты можешь так рисковать? – хотел спросить ее Жак. – Разве я тебе совсем безразличен? Ты же знаешь, что я не могу без тебя жить».

Стрельба прекратилась, и Жак медленно побрел к кафе.

«Жизнь в отсутствие свободы – это и не жизнь вовсе», – сказала Матильда.

Он понимал: оставшись в Париже, с каждым днем она становилась бы все более несчастной. Он отпустил ее именно потому, что любил. Какая она храбрая и какая честная! Сам он боялся взглянуть в лицо действительности, прятался в своем магазине, предпринимая что-то только тогда, когда к тому его побуждала Матильда. Самостоятельно он сделал только один шаг – спрятал книги, которые нацисты велели сдать. В конце концов он возненавидел нацистов – за то, что они сотворили с его страной, за их циничную, бездумную жестокость, за их надменность, невежество, жадность. Матильда была во всем права. Конечно, они должны бороться за свободу, чего бы это ни стоило.

* * *

Жак вернулся в кафе. Время тянулось нестерпимо медленно. Минуты превращались в часы, а священника все не было. Он пытался читать, в табачном киоске неподалеку купил газету, заказал тарелку супа – на большее денег не хватило, – но аппетита не было. Наконец появился священник. Чрезвычайно взволнованный, Жак поднялся ему навстречу.

– Пройдемся, – сказал священник, жестом приглашая Жака следовать за ним. Они вышли из кафе и свернули в переулок. – Простите, что так долго, – продолжал он. – Утро выдалось тяжелое.

– Я слышал выстрелы, – произнес Жак.

Священник взглянул на него.

– А вы знаете, что в этой тюрьме женщин не казнят? Здесь расстреливают только мужчин.

– Спасибо, не знал, – ответил Жак, затем, не в силах больше ждать, спросил: – Вы видели мою жену? Передали ей письмо?

– К сожалению, нет. Хотя, быть может, это и хорошо.

– В каком смысле? Почему не передали?

– В этой тюрьме ее нет. Я видел списки доставленных за последнее время. В них ее нет. Я поговорил с одной женщиной. Она знала Матильду, познакомилась с ней на юге. Их допрашивали одновременно в одном и том же полицейском участке. Она видела ее мельком, и среди заключенных, которых перевозили в Мон-Валерьен, Матильды не было.

– Но это означает, что, возможно, нацисты ее убили! – вскричал Жак.

– В списках казненных ее тоже нет. А та женщина подслушала разговор конвойных (она знает немецкий, хотя тщательно это скрывает) о том, что в то утро кто-то сбежал из-под стражи. Та женщина считает, что это была Матильда.

– Хвала Господу!

– Именно.

Священник скривил в улыбке губы.

Опомнившись, Жак промолвил:

– Простите святой отец, я не хотел проявлять неуважение.

Однако принесла ли эта весть облегчение? Пьера убили, Рене покинула Авиньон и приехала к Жаку в Париж. Матильда, возможно, бедствует в одиночестве: она напугана, в растерянности, не знает, к кому обратиться за помощью.

Священник похлопал Жака по спине.

– Сейчас тяжелые времена. Я понимаю, это нелегко, когда мучаешься неизвестностью, гадая о судьбе близкого человека.

Жак посмотрел в его спокойное лицо.

– Откуда вы берете силы, чтобы регулярно приезжать сюда?

– Силы мне придает моя вера. Да, собственно, ничего другого мне не остается, ведь у этих людей больше никого нет. Возможности мои ограничены, но я хотя бы могу быть с ними до самого конца. А вот и моя машина. – Священник остановился возле запыленного «рено». – О, чуть не забыл. – Он протянул Жаку его Библию. – Попробуйте читать это время от времени. Быть может, библейские истины даруют вам утешение.

– Большое спасибо. – Жак пожал руку священнику. – Я очень вам благодарен.

– И не сидите без дела. – Священник открыл дверцу машины. – Работа отвлечет вас от грустных размышлений. Смотрите, что нужно делать, и поступайте, как дóлжно.

– Непременно, – пообещал Жак.

Он чувствовал, что возродился к жизни, что в его жилах забурлила кровь. В поезде по пути домой свое письмо к Матильде он изорвал в мелкие клочки. Если б ему довелось написать ей сейчас, он признался бы, что наконец-то понял то, что она пыталась втолковать ему с самого начала. Да, на это ему потребовалось время, но теперь он постарается оправдать ее доверие – будет бороться, как она. И когда они снова встретятся – а Жак был уверен, что они встретятся, – Матильда будет им гордиться.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, вспоминая ее слова:

«Рано или поздно смерть настигает каждого. Важно то, как мы проживаем свою жизнь».