Декабрь 1940 года
В тот день после обеда в «Спрятанной странице» снова появилась одна из постоянных покупательниц.
– Тетя ищет сборник Les Fleurs du Mal, – произнесла темноволосая девушка, встав перед ним у прилавка.
– Вам повезло. У меня остался один экземпляр.
Жак полез под прилавок за ящичком, в котором он хранил деньги Исааксона. С Мириам, дочерью Исааксона, он уже встречался несколько раз, но они по-прежнему обменивались условленными фразами: не исключено, что однажды вместо нее придет кто-то другой, посему лучше не отступать от заведенного порядка. Он сунул пузатый конверт с наличностью в пакет и отдал девушке. Земля полнилась слухами, и на рынке редких изданий наблюдался ажиотаж: у Жака появились несколько постоянных покупателей из числа немцев и два парижских библиофила, которым он телефонировал каждый раз, когда привозил из хранилища Исааксона новую партию книг.
– Как ваш отец? – спросил он у Мириам, поскольку других посетителей в магазине не было.
Она взглянула через плечо.
– Не очень. У мамы шалят нервы, и от этого все страдают. Мы пытаемся получить визу в Америку, но, по-видимому, спохватились слишком поздно. Чем больше книг вы продадите, тем лучше.
– Постараюсь, – ответил Жак. – Однако я не хочу вызывать подозрения. Мои покупатели – люди алчные, но они начнут задавать вопросы, если я за раз привезу слишком большую партию редких книг.
Она кивнула.
– Спасибо. Деньги нам очень нужны.
– Мне тоже.
Тем не менее себе Жак брал минимальную комиссию – ровно столько, чтобы покрыть расходы на доставку книг из хранилища. Иногда библиофилы также покупают современные книги и канцелярские товары, рассудил он, а Исааксону деньги нужнее, чем ему. Герр Шмидт, вероятно, догадывался, что все антикварные издания, которыми торговал Жак, некогда принадлежали еврею, но предполагал, что он украл их либо купил по бросовой цене, посему в этом отношении Жак чувствовал себя в относительной безопасности.
Мириам уже уходила, когда в магазин пришел Гийом Брюйер. В его присутствии Жака охватывало беспокойство, хотя ни он сам, ни Брюйер никогда не упоминали запрещенную книгу, «Нетерпение сердца», которую Жак продал писателю. Какое-то время Брюйер рылся на полках и в конце концов выбрал эпическую поэму «Беовульф» и томик героических легенд.
– Так вы закончили свой роман, месье? – полюбопытствовал Жак, давая сдачу Брюйеру.
Тот теперь выглядел гораздо лучше, чем многие месяцы до этого, – почти нормально. Одет был относительно чисто, причесался.
– О, бросил я эту старую дребедень, – ответил Брюйер. – Так ничего и не получилось. Теперь работаю над новой книгой. О молодом немецком солдате в Париже. Большего сказать не могу, но это лучшее, что я когда-либо писал. Придет время, и вы услышите о моем романе, месье Дюваль. Я в этом не сомневаюсь. – Он самодовольно улыбнулся. – Я сообщу вам, когда он будет издан.
Но Жак его уже не слушал. В магазин только что вошли мужчина и женщина. Жак узнал в них ассистента уголовной полиции Шмидта и Матильду. Он схватился за прилавок, чтобы удержаться на ногах.
– Месье Дюваль. – Шмидт приподнял шляпу. – У меня для вас подарок.
– Вижу. – Жак хотел было обнять жену, но вспомнил, что он должен сердиться на нее. – И что ты скажешь в свое оправдание? – обратился он к Матильде. – Я ушам своим не поверил, когда герр Шмидт сообщил, за что тебя задержали.
По выражению лица жены он видел, что она собирается резко ответить, но Матильда вовремя осеклась.
– Прости, chéri, это было минутное помешательство. Больше такое не повторится.
– Я понимаю, вам нужно поговорить, – улыбнулся Шмидт. – Но прежде нам втроем нужно кое-что обсудить. – Он огляделся. – Мы где-то могли бы уединиться?
– Пойдемте наверх, – торопливо произнес Жак. – Я пораньше закроюсь на обед.
Он выпроводил Брюйера, запер магазин и через черный ход повел Шмидта в их квартиру, за спиной у немца улыбаясь Матильде. Выглядела она вполне здоровой, насколько он мог судить. Немного побледнела, вид имела усталый, но это, возможно, из-за отсутствия косметики на лице. Неизменно элегантная, Матильда не любила показываться на люди, не припудрив носик и не подкрасив губы.
– Как маман? – тихо спросила она, когда они вошли в квартиру. – Я так за нее беспокоилась.
– Не очень хорошо, – ответил Жак. – Нужно бы снова врача вызвать, хотя я не уверен, что он сумеет ей помочь.
– Ты сначала сам побеседуй с герром Шмидтом, – сказала Матильда, постучав в комнату мадам Дюваль, – а я присоединюсь к вам через минуту.
Мужчины прошли в кухню.
– Кофе не желаете? – спросил Жак, наливая воду в чайник.
– Нет, спасибо, – отказался Шмидт. Шляпу он бросил на стол, но пальто снимать не стал. – Какая вы современная чета. Мадам Дюваль ходит на работу, во всяком случае, раньше ходила, а вы дома, на кухне. – Он выдвинул стул, сел, положив ногу на ногу, и закурил сигарету. – Кто-нибудь из моих коллег нанес вам визит?
– Пока нет. Герр Шмидт, спасибо, что привели домой мою жену. Я вам очень благодарен.
– Ей следует быть осторожнее. Это маленькое недоразумение может привести к более серьезным нарушениям, и во второй раз я уже не смогу ей помочь. Она водит знакомство с сомнительными личностями: тот музей – прибежище горячих голов и радикалов. Может, и хорошо, что она там больше не работает.
Они услышали кашель. В дверях кухни стояла Матильда со сложенными на груди руками.
– А-а, мадам, уже освободились? – Взгляд у Шмидта был холодный. – Вы позволите изложить наш план вашему мужу?
– Сделайте одолжение, – ответила она, склонив голову.
– Что ж. – Шмидт повернулся к Жаку. – Ваша жена сказала мне, что в Провансе живут ее родственники. По нашему мнению, ей следует без промедления отправиться туда. Я справил для нее Ausweis[38]. С этим документом она сможет покинуть оккупационную зону и добраться на юг. – Он достал из нагрудного кармана сложенный пропуск, на котором стояла печать – орел, держащий в когтях свастику. – Документ действителен один день. Завтра в шесть утра отходит поезд, который доставит вас в Турнон. Постарайтесь прибыть на вокзал заблаговременно, хотя бы за два часа до отхода поезда.
– Так скоро? – вздрогнул Жак.
– Ей лучше уехать из города, – твердо сказал Шмидт. – Здесь не место для нарушителей порядка. – Он затушил сигарету и взял шляпу. – А теперь я вас оставлю. Вам наверняка многое нужно обсудить.
Жак проводил его из квартиры и бегом кинулся к Матильде.
– Слава богу, что ты дома! – выдохнул он, загребая ее в свои объятия. – Ты не пострадала? Как с тобой обращались?
– В принципе, не так уж и плохо, – ответила она, тоже обнимая мужа. – Господи, это ведь была всего лишь листовка! Наверное, мне бы сильнее досталось, но твой друг просунул голову в дверь, и я опомниться не успела, как они решили отпустить меня при условии, что я соглашусь покинуть Париж. – Они сидели в гостиной. – Жак, почему этот немец вмешался? Какую игру он ведет? Думаешь, он хочет, чтобы ты всецело принадлежал ему?
– Надеюсь, что нет, – содрогнулся он. – Послушай, ты не обязана уезжать. Приказа как такового он тебе не давал.
– В общем-то, да, но я тут подумала и решила, что, пожалуй, мне и впрямь лучше уехать. Если останусь, рано или поздно нарвусь на большие неприятности, и мы оба это знаем. И теперь мадам Эс-Джей я могу забрать с собой. До Марселя она доберется по реке. Все складывается как нельзя лучше. Где ты ее прячешь? В складском помещении внизу?
Жак кивнул, судорожно соображая.
– Кстати, ее псевдоним – Эмили Бронте.
– Я скажу, что она моя тетя из Эльзаса, – продолжала Матильда, – чтобы было понятно, откуда у нее акцент. Сама я, благодаря нашему дружелюбному нацисту, полностью на легальном положении. Только вот с моим отъездом тебе придется самому ухаживать за маман.
С минуту они молча смотрели друг на друга.
– Мне поможет Сильвия, – первым нарушил молчание Жак. – Она постоянно выручала меня, пока тебя не было. А я приеду к тебе на юг, когда… когда освобожусь.
Это означало, что он будет вынужден бросить магазин, но Жак был уверен, что сумеет на юге заново наладить бизнес. Ну, станет мести улицы, если придется. Матильда – самое дорогое, что у него есть. Они мечтали, что после войны у них появятся дети, и он млел от счастья, воображая ее в окружении малышей – четверых или пятерых, если получится. И все они будут темноволосые, кудрявые, пылкие, деятельные, как их мать.
– Я буду ужасно по тебе скучать, но мы же расстанемся не навсегда. – Матильда стиснула его руку. – Ладно, надо послать телеграмму Пьеру и собрать вещи.
Остаток дня для Жака прошел как в тумане. Успокоенный, он ошеломленно наблюдал, как она перебирает одежду, дает ему указания относительно стряпни и покупки продуктов.
– Ты должен платить Сильвии за ее услуги, – сказала она. – Нехорошо пользоваться добротой бедной девочки.
После обеда, радуясь возможности отвлечься, он открыл магазин, а вечером Матильда приготовила блюдо из консервированной утки, которую она берегла для особого случая. Правда, аппетита ни у кого не было.
– Не понимаю, почему ты должна уезжать, – пробрюзжала мадам Дюваль, кладя вместе вилку и нож. – Когда тебя ждать назад?
– Скоро, – пообещала Матильда. – Весной, в крайнем случае летом.
Она кусала губу, чтобы не расплакаться, и в глазах маман тоже стояли слезы. На первых порах после женитьбы сына мадам Дюваль ревновала Жака к невестке – он был у нее единственным ребенком, отец его погиб на войне, когда Жаку было всего четыре года, и много лет они жили вдвоем, – но постепенно Матильда завоевала ее расположение.
– Идемте, я помогу вам лечь. – Матильда взяла старушку под руку. – Вы должны беречь себя, пока меня не будет, слышите?
– Зудишь все, зудишь, – проворчала маман. – Хоть отдохнем немножко от тебя, правда, Жак?
Из комнаты его матери Матильда вышла с красными опухшими глазами.
– Иди сюда. – Жак обнял ее, стал поглаживать по спине. – Ты права, так будет лучше. Все образуется, обещаю.
– Сейчас помою посуду и попытаюсь немного поспать. – Она высвободилась из объятий мужа и высморкалась. – На вокзале надо быть к четырем, чтобы уж наверняка сесть на поезд.
Жак взглянул на часы.
– До комендантского часа еще есть время. Надень пальто, пойдем прогуляемся.
Освещая себе дорогу фонарем, они пошли по пустынным улицам к Монмартру. Патрули по возможности старательно обходили стороной. В какой-то момент услышали вдалеке выстрелы, и Жак крепче обнял Матильду. Взбираться по лестнице к Сакре-Кер, чтобы полюбоваться на Париж, не имело смысла, но они все равно пошли наверх, подстраиваясь под шаг друг друга. По крайней мере, они чувствовали себя свободными, стоя на террасе в кромешной тьме. Ветер дул им в лица, в головах теснились невысказанные слова.
– Нам пора, – промолвила наконец Матильда. – Не хватало еще, чтобы нас теперь задержали.
Она включила фонарь.
– Подожди, – остановил ее Жак. – Я должен спросить кое о чем. Допустим, по какой-то причине ты уедешь оттуда или мне придется покинуть Париж, и мы потеряем связь друг с другом. Как я узнаю, где тебя найти?
Больше всего на свете он боялся, что она исчезнет без следа и он всю оставшуюся жизнь будет искать ее, не ведая о том, что произошло.
– Давай договоримся так, – отвечала она. – Если случится самое худшее и мы потеряем друг друга, будем пытаться встретиться здесь – каждый год в определенный день и час.
– Да, давай так. В годовщину нашей свадьбы. Скажем, в шесть вечера? – Жак всматривался в лицо жены, надеясь увидеть в нем одобрение. – В шесть часов, третьего сентября. Я буду ждать тебя.
– А если кто-то из нас не сумеет прийти, мы попытаемся каким-то образом передать весточку.
Они поспешили домой, скользнули в холодную постель и в последний раз предались любви.
– К весне мы будем вместе, я уверен, – после сказал Жак, поглаживая Матильду по спине. – Ты только представь: лето, Прованс, солнце жарит лавандовые поля, в ручье остужается бутылка розового вина. Мы будем купаться в море и есть персики, пропитанные бренди. И никакие немцы, будь они прокляты, нам не помешают.
Почти всю ночь он лежал без сна и чувствовал, как Матильда ворочается, тоже не в состоянии заснуть. Ему даже стало как-то легче, когда она, перестав притворяться, выскользнула из постели и при свете свечи стала одеваться. Жак наблюдал за женой, готовясь к расставанию. Она бесшумно и грациозно передвигалась по комнате и в конце концов села на кровать рядом с ним.
– Ты уверена, что я не должен проводить вас с Эс-Джей на вокзал? – спросил он, беря очки.
– Абсолютно. Вдвоем нам будет безопаснее. – Матильда взяла мужа за руку, стала большим пальцем потирать его ладонь. – Жак, у меня к тебе большая просьба. Я плохо рассталась с Эстель и чувствую себя виноватой перед ней. Присматривай за ней ради меня, передай, что я глубоко сожалею. Она моя близкая подруга, а я даже не могу с ней попрощаться.
– Конечно. – Он поцеловал ей руку. – Я буду по возможности захаживать к ней.
– Спасибо. – Она сделала глубокий вдох. – Времени почти не осталось, но ты ведь знаешь, как много ты значишь для меня, правда? Я словно блуждала во тьме, пока не нашла тебя. Ты стоял с книгой в руке и улыбался мне так, будто мы знакомы много лет. Мы сразу поняли, что созданы друг для друга, да? Я влюбилась в тебя еще до того, как ты заговорил со мной. С той самой минуты ты стал для меня точкой притяжения, центром моей вселенной, и так будет всегда.
Жак проглотил комок в горле, собираясь ответить, но она остановила его поцелуем.
– Я стала такой, какая есть, только благодаря тебе. Твой моральный дух придает мне силы надеяться, мечтать и бороться за справедливость. Придет время, и наши дети будут расти в свободной стране, смогут думать и поступать так, как им заблагорассудится. Мы должны в это верить. Не бойся, chéri. Рано или поздно смерть настигает каждого. Важно то, как мы проживаем свою жизнь. – Она рассмеялась с дрожью в голосе. – Ладно, с речами покончено. Внизу меня ждет мадам Эс-Джей.
«Не уходи, – хотел сказать он. – Останься в Париже, мы что-нибудь придумаем».
Однако Матильда рассчитывала, что он тоже проявит мужество перед лицом неминуемой разлуки, и он не мог ее подвести. Они поцеловались – быстро, неловко, и она ушла.
Потянулись полные одиночества сумрачные дни. Обмен письмами между двумя зонами был запрещен, но Жак отправил Матильде одну из разлинованных на обороте открыток, в которой начеркал лишь, что у него все хорошо (фраза «очень хорошо» могла бы показаться излишне пылкой, а выражение «относительно хорошо», пожалуй, встревожило бы ее). В ответ она прислала подобную открытку, подтвердив, что получила его волнующее послание, а потом добавила, что у нее тоже все хорошо.
Морозы в Париже усилились, по Сене плавали глыбы льда, найти топливо было трудно. Падал снег, и дети на чайных подносах катались с холмов на Монмартре. Двадцать третьего декабря расстреляли Жака Бонсержана. «Спрятанная страница» фактически пустовала. Те немногие посетители, что наведывались, быстро делали покупки и покидали магазин, не вступая в разговор с Жаком. Трудно было понять, кто что думает, – любая брошенная фраза могла привести к печальным последствиям.
– Да, неприятная история. Достойна сожаления, – заметил Шмидт, придя в книжный магазин, чтобы купить подарки для друзей и родных. – Вижу, у вас появились новые книги, месье Дюваль.
– Я еще не все успел выставить. – Жак выдвинул из-под прилавка деревянный ящик. – Вам, как дорогому покупателю, герр Шмидт, предлагаю ознакомиться первому. Не желаете?
Жак вошел в роль услужливого продавца, глуповатого, но стремящегося помочь, и Шмидт, казалось, принял его игру за чистую монету. Он только раз спросил про Матильду (Жак доложил ему, что она благополучно добралась до места), однако проявлял живой интерес к посетителям, которым случалось в момент его прихода оказаться в магазине. Слава богу, что мадам Эс-Джей больше не томилась в потайной комнате. Запрещенные книги хотя бы не шумели.
В день Рождества утром Жак пошел в церковь. За ночь рядом с плакатами, оповещающими о расстреле Бонсержана, появились цветы – живые и искусственные: морозник, зимний жасмин, бумажные анютины глазки, шелковые розы. В букеты были вставлены крошечные французские и британские флаги. Парижане всюду оплакивали смерть этого простого, замечательного человека, который не склонил голову перед нацистами. Жак, глядя на святилища в честь Бонсержана, чувствовал, как его захлестывают эмоции, как гнев обостряет его горе.
– Суровые настали времена. – Опираясь на метлу, мадам Бурден смотрела, как Жак проходит мимо. – Есть вести от вашей жены, месье Дюваль? Наверняка скоро она еще вам напишет.
– Спасибо на добром слове.
Чтобы отвлечься от тягостных дум, Жак подолгу читал матери вслух. Он вспоминал, как ребенком лежал в полутьме с открытыми глазами, а она читала ему сказки о Гензеле и Гретель, о Рапунцель, о Красной Шапочке и многом другом. Иногда она сама придумывала истории о мальчике по имени Жан, который пустился в плавание по океану, охотясь за удачей. Те приключенческие истории Жаку особенно нравились. Он воображал себя отважным юношей, который запрыгивает на пиратский корабль с ножом в зубах или голыми руками сражается с морским чудовищем.
Любимым писателем мамы была Колетт. Читая ей главы из книги «Дом моей матери», он видел, как она представляет себя грубой крестьянкой, которая носит воду из колодца, доит коз, собирает яйца в курятнике и пилит дрова. В действительности мама никогда не занималась чем-то столь изнуряющим, питая стойкую неприязнь к тяжелому физическому труду. Она считала, что жизнь на ферме полна опасностей: коровы могут затоптать, или упадешь в реку и утонешь, даже осы с их ядреными жалами были силой природы, с которой нельзя не считаться. Тем не менее с мечтательностью во взоре она слушала о том, как Сидо собирает мед из ульев и разделывает туши животных.
Жак не мешал ей предаваться фантазиям. Маман порой душила своей опекой, но он ни на секунду не сомневался, что она любит его, любит со всей силой материнской привязанности, которая иногда ощущалась как неподъемное, тяжкое бремя. Он был рад, что у него есть возможность проводить с ней время, отплатить хотя бы частичку того, чем он ей обязан. Она теперь почти не ела и фактически не вставала с постели.
Наступление Нового года никто особо не праздновал. Жак платил Сильвии за то, чтобы она сидела с его матерью, выстаивала очереди за продуктами или подменяла его в магазине, пока он бегал по делам и за лекарствами для мадам Дюваль. Маман угасала с каждым днем, хотя казалась вполне довольной.
Снег постепенно растаял, на ветках деревьев в парке Монсо начали набухать почки, из земли пробивалась зеленая трава. Закрыв все окна в квартире, Жак слушал Radio Londres[39] по Би-би-си. Немцы всячески старались глушить их передачи, но он, подкручивая ручки настроек, обычно улавливал суть сообщений. Люфтваффе по-прежнему бомбили Великобританию, но английские ВВС сбивали десятки немецких самолетов, и Гитлер пока еще не вторгся в их страну. В передачах на французском языке звучали призывы сплачиваться под знаком V, обозначившим победу. Черчилль был сфотографирован с поднятыми двумя пальцами, изображающими символ победы. На стенах по всему Парижу стала появляться буква V, нарисованная мелом или краской, и Жак воодушевлялся, когда видел ее, ибо это служило доказательством того, что другие французы тоже тайком слушают запрещенные радиопередачи. Нацисты попытались присвоить себе символ победы, поместив огромную букву V на Бурбонском дворце и под ним – плакат с надписью: «Deutcschland Siegt An Allen Fronten»[40], но парижане на сей счет не обманывались. Германия не побеждала на всех фронтах, раз Великобритания давала им решительный отпор.
Как-то в марте, после обеда, Сильвия спустилась к нему в магазин и сказала, что его маме стало хуже и нужно послать за доктором. Жак видел, что девушка напугана. Он позвонил врачу из магазина, затем запер его и кинулся наверх, перескакивая сразу через две ступеньки. Дыхание у маман было странное: она издавала хриплые, скрежещущие вздохи, надолго замирая после каждого, и Жак боялся, что следующего он уже не услышит.
– Я здесь, с тобой, – произнес он, убирая с ее лба волосы, потом обратился к топтавшейся в дверях Сильвии: – Спасибо, дальше я сам. Ты можешь идти.
Мама схватила его за руку, как будто собираясь что-то сказать, но с ее губ не слетело ни звука. Жак начал молиться вслух, знакомые с детства слова сами собой всплывали в памяти:
– Notre Père, qui es aux cieux, que ton nom soit sanctifié.
(Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое.)
Ни он сам, ни мама в церковь не ходили, но звук его голоса успокаивал, заставляя обоих сосредоточиться. Она чуть расслабила пальцы, сжимавшие его руку, и подняла глаза к потолку, словно высматривала кого-то.
– Mon Père, je m’abandonne à toi, fais de moi ce qu’il te plaira. Je suis prét à tout, j’accepte tout.
(Отче, всецело вверяю себя Тебе, да свершится воля Твоя. Я готов ко всему, принимаю все, что Ты посылаешь мне.)
В квартиру постучали, и Жак бросился открывать дверь. Однако на пороге стоял не врач, а двое в штатском – оба непримечательные, с пустыми безучастными лицами, один – в очках, второй – нет. Оба предъявили ему свои удостоверения.
– Месье Дюваль? Немецкая полиция, – произнес немец в очках, видимо старший по званию. – Нам необходимо задать вам несколько вопросов.
– Боюсь, сейчас не получится, – спокойно отвечал Жак. – Моя мама серьезно больна.
– Именно сейчас. Дело срочное. Нам некогда дожидаться, когда вам будет удобно.
Они бесцеремонно вломились в квартиру. Один крепко взял Жака за плечо и, подталкивая перед собой, повел по коридору. Второй закрыл входную дверь.
– Это так необходимо? – выразил протест Жак. – В чем я провинился?
Ответа он не получил. Немец в очках завел его в salon и заставил сесть. Второй куда-то исчез: вероятно, обыскивал квартиру. Отвечая на вопросы, Жак время от времени слышал шелест бумаг и грохот передвигаемой мебели. Сердце гулко стучало, его бросало то в жар, то в холод. Неужели гестапо прознало про его договоренность с Исааксоном? Или Брюйер проболтался о том, что купил у него ту чертову книгу? Или их предала Беатрис? Полицейского особенно интересовала Матильда, и Жак испугался, что его жена попала в беду.
– Расскажите о Пьере Бушоне, – прошепелявил полицейский мягким голосом. Его рыжеватые волосы редкими прядями липли к веснушчатому черепу. – Полагаю, он кузен вашей жены?
– Я с ним встречался всего несколько раз, – объяснил Жак. – Он автомеханик, держит гараж.
– И коммунист. Мадам Дюваль разделяет его взгляды?
– Он уже не коммунист, а моя жена политикой не интересуется. Она никогда не посещала коммунистические сходки и митинги, даже пока партия не была запрещена. – Жак напрягал слух, силясь различить звуки в комнате матери. – Прошу вас, позвольте вернуться к маме? Мне нечего вам сообщить, я не сделал ничего дурного. Спросите Вернера Шмидта. Он уже давно, многие месяцы регулярно наведывается в мой магазин. Он поручится за меня.
Однако допрос продолжался. Состоял ли он когда-либо в рядах коммунистической партии? Связан ли с коммунистами, евреями и гомосексуалистами? Продавал когда-нибудь книги еврейских авторов? Католик ли он?
– Нет, нет, нет, – снова и снова отвечал Жак. – Я держу книжный магазин, и это все.
Появился второй полицейский. Немец, допрашивавший Жака, взглянул на своего коллегу, вскинул брови и качнул головой.
– Что ж, теперь пойдемте посмотрим ваш знаменитый магазин, – сказал старший по званию полицейский. – Поднимайтесь, месье.
Он рывком поставил Жака на ноги и подтолкнул к выходу.
– Прошу вас, маму нельзя оставлять одну, – взмолился Жак. – Позвольте хотя бы попросить кого-нибудь из соседей посидеть с ней?
Игнорируя мольбы Жака, немцы повели его по лестнице к черному ходу в магазин. Было ясно, что им известна планировка здания. Возможно, их просветил Шмидт. Жак отпер дверь. Несмотря на холод, он обливался потом.
– Как видите, это обычный книжный магазин, – ровно произнес он.
Обычный книжный магазин с необычным складским помещением, в котором стоит ящик, доверху наполненный запрещенной литературой, и лежит матрас для беглецов.
Жак наблюдал, как полицейские рыскают по магазину. Они сметали с полок книги, опрокидывали стулья, перевернули кассу, высыпав на пол монеты. Тот, что был младше по званию, остановился прямо перед стеллажом, скрывающим вход в потайную комнату, и тростью, в которой был спрятан клинок, провел сверху по книгам, отчего магазин наполнило громкое дребезжание. Мадам Эс-Джей с ума сошла бы от страха.
Полицейский в очках подошел к витрине с антикварными изданиями, стал их рассматривать.
Жак выступил вперед.
– Я могу открыть витрину, если желаете. Здесь первые издания книг, которые особенно интересуют герра Шмидта.
– Не беспокойтесь. – Немец наградил его сардонической усмешкой, несколько слов сказал по-немецки своему напарнику и затем повернулся к Жаку. – Спасибо, что уделили нам время, месье Дюваль. Пожалуйста, откройте для нас центральный вход.
Жак проводил полицейских и, перескакивая через разбросанные книги, помчался наверх. В комнате матери стояла тишина. Подходя к ее кровати, он слышал лишь свист собственных легких. Маман лежала неподвижно, глаза ее были широко открыты, но взгляд остекленел. Он бережно опустил ее веки, затем упал на колени и заплакал. Его не оказалось рядом с матерью, когда она остро нуждалась в нем. Она умерла в одиночестве, и за это он никогда не простит себя. И немцев тоже.