Декабрь 1940 года

– Жак, я должна тебе что-то сказать…

Матильда бросила в кастрюлю с кипящей водой на плите нарезанную морковь и повернулась к мужу.

– Что случилось? – встревожился он, обеспокоенный выражением ее лица.

– Я потеряла работу. – Она села за стол напротив него. – Уволили почти всех, не считая парочки холуев, исполняющих приказы Виши. Нам велели не выходить на работу в новом году.

Жака захлестнула волна облегчения.

– Не волнуйся. – Он потрепал жену по руке. – Как-нибудь проживем. Какое-то время будет туговато, но, может быть, и хорошо, что ты отдохнешь от музея.

– Но мне нравится там работать. Точнее, нравилось. Ты не представляешь, как много это значило для меня. А теперь чем я буду заниматься? Торчать с ними дома целый день я не смогу. – Она кивнула на комнату его матери. – С ума сойду.

– Будешь помогать мне в магазине, – предложил Жак. – Вдвоем веселее. Возьмешь на себя книги по искусству. Редкие издания тоже хорошо продаются.

Жак уже несколько раз наведывался в хранилище Исааксона. Оно находилось в одном из помещений мебельного склада в центре города, где в запертых ящиках лежали около тысячи ценных изданий. Сторож, сидевший в комнатке у двери, просил, чтобы он на входе и выходе расписывался в журнале учета, а так больше никто особого внимания на него не обращал.

На предыдущей неделе в магазин пришла бледная темноволосая девушка пятнадцати лет.

– Тетя ищет сборник Les Fleurs du Mal[34], – сказала она.

На что Жак ответил:

– Вам повезло. У меня остался один экземпляр.

И дал ей один из бумажных пакетов, в который сунул конверт с деньгами.

Жак подумывал о том, чтобы рассказать Матильде, где он достает дорогие издания, но в итоге решил, что лучше ей не знать, так спокойнее. Если бы она спросила, лгать ей он бы не стал, но она не спрашивала, разве что с любопытством взглянула на новую витрину, когда та появилась в магазине. Между ними существовала негласная договоренность о том, что они доверяют друг другу.

– Если я буду работать в твоем магазине, мне придется быть вежливой с бошами, а я не уверена, что у меня это получится, – предупредила Матильда. – Твой немец постоянно здесь околачивается. Есть в нем что-то такое, от чего у меня мороз по коже. Что ему надо?

– Прежде всего, книги. Он собирает личную библиотеку и за ценные книги готов платить хорошие деньги.

– Нацисты всюду разграбляют библиотеки, – заметила Матильда. – Казалось бы, он просто может взять все, что ему нравится.

– Он старается позиционировать себя как человека чести. Почему-то ему дорого мое доброе мнение. И думаю, он одинок. Непросто жить, зная, что тебя все ненавидят.

– А ненавидеть есть за что. – Матильда содрогнулась. – Только к квартире нашей его не подпускай.

И это была веская причина для беспокойства.

– Как нам быть с англичанкой? – спросил Жак. Эс-Джей жила у них уже неделю, и напряжение начинало сказываться. – Боюсь, как бы консьержка про нее не узнала.

– Насчет мадам Бурден не волнуйся, – беспечно бросила Матильда.

– Думаешь? Она говорила, что тогда ей пришлось впустить жандармов, а ведь она могла сказать, что мадам Эс-Джей здесь больше не живет, и отослать их. Я ей не доверяю.

– Англичанкой уже занимаются, – сообщила ему Матильда. – Несколько дней назад я встречалась с Беатрис.

Жак встревожился. Беатрис Лемуан работала с Матильдой в музее. Специалист по искусству, она писала статьи для нескольких журналов радикального толка. Она была потрясающе хороша собой: высокая, томная, кожа призрачно-бледная, белокурые волосы коротко острижены. Одевалась Беатрис как мужчина и жила вместе с подругой на левом берегу Сены. По словам Матильды, Беатрис сходило с рук то, что она носит брюки, лишь потому, что ее принимали за необычайно красивого мужчину.

– Мы готовим для Эс-Джей фальшивые документы, – понизила Матильда голос, хотя они были одни, – чтобы она могла покинуть оккупационную зону и отправиться на юг. Из Марселя на судне она доберется до Гибралтара, а оттуда – в Англию.

– Думаешь, она сумеет пробраться на юг через всю страну? – спросил он.

– Беатрис ищет для нее проводника, – ответила Матильда, – но найти человека, которому можно доверять, непросто.

– Жак почувствовал, что его тревога усилилась.

– Кстати, – добавила она, – я выяснила, что случилось с теми британками, которых проводили в мэрию.

– И что же?

Жак похолодел.

– Там женщин целый день продержали без пищи, а их были тысячи, в том числе беременные, пожилые, с младенцами на руках. Потом отвезли на Восточный вокзал и посадили на поезд до Безансона. От Парижа до туда более четырехсот километров. В Безансоне британок разместили в военных казармах.

– Долго их там продержат?

– Думаю, до конца войны. Бедняжки. – Матильда пожала плечами. – Там на весь лагерь три туалета, и солдаты, что жили в нем, оставили его в ужасном состоянии. Слава богу, что Эс-Джей прячется у нас. В свою квартиру ей соваться нельзя, это опасно. Хорошо хоть, что она ест как воробышек.

С этими словами Матильда поднялась из-за стола и продолжила готовить их скудный ужин.

* * *

В ту ночь они молча предавались любви, игнорируя мать Жака и англичанку, которые спали за стенкой. После они просто лежали в обнимку, и Жака переполняла щемящая нежность к жене. Она не жаловалась на трудности, хотя ей приходилось готовить еду и ухаживать за его матерью (а та бывала очень капризна), а также часами стоять в очередях на колючем холоде, чтобы купить продукты.

– Мне жаль, что тебя уволили, – прошептал он. – Я знаю, как много значила для тебя твоя работа.

– Да что уж говорить, – вздохнула Матильда. – Многим приходится гораздо хуже, чем мне. Но мы выполняли важную работу, Жак, и кто теперь ее продолжит?

– Я вот что подумал, – произнес он после паузы. – Раз тебе больше не надо ходить в музей, может, поедешь к Пьеру и Рене? Поживешь пока у них?

Кузен Матильды жил на юге. Он сказал, что они могут приехать к нему, когда захотят. У Жака были сомнения относительно Пьера. Жилистый импульсивный парень, он был крайне несговорчив, мог вспылить по любому поводу, будь то состояние дорог или коррумпированность католической церкви. Он состоял в рядах коммунистической партии, пока в начале войны ее не запретили, но по-прежнему живо интересовался политикой. Вся надежда была на жену Пьера – Рене. Терпеливая кроткая женщина, фактически святая, лишь она одна могла держать мужа в узде. В Провансе было теплее, продуктов больше, а нацистов – меньше. Они с Матильдой подумывали о том, чтобы уехать туда, если жить в Париже станет совсем уж невыносимо, а мама к тому времени умрет.

Матильда приподняла голову с его груди.

– А ты здесь один будешь возиться с маман и англичанкой?

– Я мог бы поговорить с Беатрис по поводу Эс-Джей. А то ты одна все тащишь. С мамой посидит Сильвия. Она всегда предлагает свои услуги.

– И ты знаешь почему. – По голосу Матильды он слышал, что она улыбается. – Она не столько за мамой будет смотреть, сколько грезить о тебе.

Шестнадцатилетняя Сильвия была дочерью их соседей с верхнего этажа. При виде Жака она неизменно краснела и постоянно придумывала предлоги, чтобы наведаться к ним домой или в его книжный магазин.

– Хоть раз в жизни подумай о себе, – сказал Жак. – На тебя ведь смотреть страшно: вид усталый, измученный. А в Авиньоне отдохнешь, посвежеешь. Я приеду к тебе, как только… когда смогу.

– Поживем – увидим, – ответила Матильда. – Сначала надо отправить англичанку, ну а потом уже подумаем о будущем. Завтра я встречаюсь с Беатрис, узнаю, как продвигаются дела.

Она повернулась на другой бок и почти мгновенно заснула, а Жак еще долго лежал в темноте с открытыми глазами, тревожась о том, что их ждет.

* * *

– Я не голодна. – Мадам Дюваль ложкой гоняла в тарелке бобы. – Какой-то странный вкус. Это же вроде бы должно быть кассуле?[35]

О, кассуле! Жак словно наяву ощутил запах подливки со шкварками и гусиным жиром, почувствовал на языке вкус чесночной колбасы, тающих во рту нежных кусочков утиных ножек и разваренной фасоли, пропитанной благоуханной смесью всех этих восхитительных ароматов. Он опустил взгляд в миску с баландой, что стояла перед ним: в водянистом овощном отваре, в который для запаха положили уже несколько раз вываренную свиную кость, среди фасоли плавали несколько кубиков моркови.

– Выпей немного бульона, – сказал он матери. – Тебе надо подкрепиться.

Она усыхала с каждым днем, и он поймал себя на том, что скучает по ее язвительным репликам, которые от бессилия она перестала отпускать.

– Пойду лягу, – вздохнула его мать, кладя на стол ложку. – А где Матильда?

– Встречается с приятельницей, коллегой по работе.

Жак начал уже волноваться. Матильда должна была вернуться несколько часов назад.

Он проводил мать в ее комнату, где ждала Эс-Джей. Англичанка ела прямо там, боялась, что кто-то посторонний может увидеть ее в кухне. В принципе, она не доставляла много хлопот, но почему-то всегда путалась под ногами, а от ее постоянных извинений скулы сводило.

– Вкусный суп, – поблагодарила она, отдавая Жаку пустую чашу. – Мне повезло, вы так обо мне заботитесь! Мадам Дюваль, давайте я вам почитаю?

По совету Жака они недавно начали читать книгу Колетт «Дом моей матери», которая обеим очень понравилась. Порой ночью он просыпался от тихого голоса Эс-Джей за стенкой и под него же снова засыпал. Когда дочитают Колетт, он предложит им Монтеня, чтобы они настроились на философский лад, или, быть может, рассказы Чехова.

Жак вымыл и вытер посуду, потом сел у плиты со своей книгой – романом «Большой Мольн»[36], который некогда он считал самым совершенным произведением мировой литературы. Но с некоторых пор чтение не дарило душевный покой – ему не удавалось полностью погрузиться в книгу. Уже в сотый раз Жак взглянул на часы. Что могло случиться? Матильда встречалась с Беатрис в четыре часа дня, а теперь уже почти десять вечера. Он не знал, где они условились встретиться, не знал домашнего адреса Беатрис, поэтому не видел смысла идти на поиски жены. Вздохнув, Жак спустился вниз, чтобы забрать из магазина бухгалтерскую книгу и в тепле проверить все просроченные счета.

– А, месье Дюваль, – подловила его на лестнице мадам Бурден. Черт бы побрал эту женщину, у нее прямо нюх на него. – Мадам еще нет дома? Желательно, чтобы она успела вернуться до комендантского часа, а то у нее будут неприятности. Не волнуйтесь, метро, должно быть, только что закрыли. Теперь куда-то поехать – это сущий кошмар.

– Я уверен, она вернется с минуты на минуту, – ответил Жак сквозь стиснутые зубы.

– Англичанку не видели? – спросила консьержка. – Ей принесли посылку.

– Подержите у себя, – бросил он, торопливо проходя мимо. – Как знать, может, она еще объявится.

* * *

Через полчаса после того, как он поднялся домой и сидел над бухгалтерской книгой, тщетно пытаясь сосредоточиться на расчетах, в квартиру постучали.

На пороге стоял герр Шмидт. За спиной у него топталась мадам Бурден.

– Простите, что побеспокоил вас дома, месье Дюваль, – произнес немец. – Можно войти?

– Надеюсь, ничего плохого не случилось, – крикнула консьержка, вытягивая шею, чтобы заглянуть в квартиру.

– Конечно. – Жак отступил назад, впуская Шмидта. Слишком поздно он сообразил, что не успел стуком подать предупредительный сигнал в комнату матери. – Спокойной ночи, мадам, – сказал он консьержке и решительно закрыл дверь у нее перед носом.

Шмидт пошел по коридору.

– У вас гости? – спросил он, останавливаясь у комнаты маман. – Я слышу чей-то голос.

– Мама болеет, – ответил Жак как можно спокойнее. – Она очень набожна и громко молится.

Шмидт взглянул на него и улыбнулся.

– Моя мама тоже нездорова, бывает не в себе. Так что я вас хорошо понимаю. Сочувствую.

– Пройдемте в кухню, – предложил Жак. – Это самое теплое место в квартире.

Он проследовал за Шмидтом в кухню, чувствуя, как заходится в груди сердце. Что увидит немец? Три тарелки на сушке, три бокала в раковине, открытую бухгалтерскую книгу на полу.

– Приятно посидеть в домашней обстановке. Отель, где я живу, роскошный, но в нем нет очарования. – Шмидт снял фуражку и сел за стол, положив ногу на ногу. Стянув перчатки, он потер ладони. – Все равно холодно. Надеюсь, ваша мама укутана тепло.

– Позвольте предложить вам выпить?

Жак взял с буфета бутылку бренди, два бокала и налил им обоим остатки драгоценного спиртного.

– Santé![37] – С присущим ему ироничным, насмешливым выражением на лице Шмидт поднял бокал. – Вижу, жены вашей нет дома.

Жак сдавленно сглотнул слюну.

– Некоторое время назад она вышла в магазин и что-то задерживается. Скоро придет, я уверен.

Шмидт закурил сигарету и протянул пачку Жаку. Тот покачал головой.

– Вообще-то, я пришел к вам с вестями о ней, – произнес немец, выпуская изо рта длинную струйку дыма. – Боюсь, ее задержали.

– Задержали? – Жак вскочил на ноги. – Где? За что?

– Сядьте, мой друг. Она в полицейском участке, и вам не дадут с ней увидеться. Я просто хотел вас успокоить.

– Вы очень любезны. – Жак протяжно вздохнул. – Но вам известно, за что ее арестовали?

– Пока не арестовали, – отвечал Шмидт. – Дело относительно пустячное, и, вероятно, со временем ее отпустят, если она будет правильно себя вести. У нее в корзине обнаружили антигерманскую листовку. Одну из тех, что распространяют ложь, в которую по глупости верят некоторые женщины.

– О боже!.. – охнул Жак. – Я и не знал, что она читает что-то подобное.

– Я вам верю. – Шмидт сурово посмотрел на него. – Думаю, вам, в отличие от вашей жены, хватает благоразумия не конфликтовать с законом. Но хочу предупредить: кое-кто из моих коллег может нанести вам визит, раз уж она попала в их поле зрения. – Он взглянул на бухгалтерскую книгу. – Постарайтесь навести порядок в своих бумагах. У нас с вами здоровые деловые отношения, и я хотел бы продолжить сотрудничество.

– Разумеется. Я понимаю.

– Вот и хорошо. – Шмидт взял фуражку. – Я замолвлю за нее словечко, если представится случай.

– Спасибо, – поблагодарил Жак. – Я вам крайне признателен.

Он проводил немца и с минуту стоял, прислонившись к двери. Голова шла кругом. Свои операции с Исааксоном он не регистрировал и сомневался, что гестапо станет детально изучать записи в бухгалтерской книге, а вот англичанку следовало немедленно удалить из их квартиры. Как только она будет спрятана где-то в другом месте, он сможет подумать о Матильде.

* * *

Еще одну ночь Жак провел почти без сна. На следующее утро, когда он проверял один из последних заказов на книги, перед ним внезапно выросла Беатрис в двубортном пальто и твидовой кепке. Он вздрогнул от неожиданности.

Посетителей в магазине не было, что давало им возможность разговаривать свободно.

– Я не слышал колокольчика, – сказал Жак. – Тебе известно, что Матильду задержали? Вчера вечером мне сообщил об этом один полицейский. У нее обнаружили какую-то запрещенную листовку.

– И слава богу, что только листовку, – проскрежетала Беатрис своим скрипучим голосом. – Я собиралась отдать ей это фальшивое удостоверение личности. – Из нагрудного кармана она вынула конверт. – Можешь передать англичанке. Где она?

– В безопасном месте – пока. Я передам документы. – Он все еще сомневался, что может полностью доверять этой странной женщине. – Однако ее нужно увести как можно скорее. Того и гляди заявится гестапо.

– Это не так просто, – ответила Беатрис. – Никак не удается найти проводника.

Жак потер лоб.

– Тебе что-нибудь известно о Матильде? Знаешь, как она? Полицейский, который приходил ко мне, сказал, что, скорее всего, ее не станут долго держать.

– Как знать? – пожала плечами Беатрис. – Им никто не указ.

«Спасибо, утешила!..» – раздраженно подумал про себя Жак.

– Жену твою видели, она не падает духом, – продолжала Беатрис. – Пока ее нет, нам придется взаимодействовать с тобой. Твой магазин под наблюдением?

– Не замечал, – ответил Жак. – Хотя, как я говорил, гестапо…

– Да, слышала, – отмахнулась Беатрис. – Значит, я буду осторожна. Кстати, – добавила она, – друг друга мы называем оперативными псевдонимами. Матильда – Колетт, я – Жорж Санд. И ты тоже подбери для себя фамилию какого-нибудь писателя, если намерен помогать.

– Ален-Фурнье, – произнес Жак, задумавшись всего на секунду.

– Отлично. А англичанка пусть будет Эмили Бронте. – Беатрис направилась к выходу. – Я свяжусь с тобой, как только смогу.

– Пожалуйста, поторопись, – крикнул ей вдогонку Жак. – Не нравится мне все это.

* * *

Остаток утра он был рассеян: неправильно дал сдачу женщине, купившей ежедневник на предстоящий год, дважды составил заказ на тетради. В обеденный перерыв Жак запер дверь магазина, повесил табличку «Закрыто» и опустил жалюзи. Потом снял с нового стеллажа парочку книг, трижды стукнул по деревянной панели за ними и открыл потайную дверь.

Мадам Эс-Джей сидела у стены на матрасе, который он принес в эту комнату предыдущей ночью. На коленях у нее лежали вязание и клубок шерстяной пряжи.

– Доброе утро, Жак, – шепотом поприветствовала она его, обнажив в улыбке зубы. – Все хорошо?

– Пока да. – Он опустился рядом с ней на корточки. – Вы хоть немного поспали?

– О, я отлично выспалась. Слушала Би-би-си – очень, очень тихо, как вы велели. Это такое счастье. Голос родины. Учусь вязать бесшумно. Не бойтесь за меня.

– Доставили ваше новое удостоверение личности.

Он вручил ей конверт.

– Чудесно! – Дрожащими пальцами англичанка вытащила из конверта документ. – Клементина Тонá. Восхитительно. А удостоверение прямо как настоящее.

– Ваш псевдоним – Эмили Бронте, – уведомил ее Жак. – Беатрис придумала. Полагаю, так мы вас будем именовать в сообщениях.

– Прямо как в шпионском романе. – Мадам Эс-Джей нервно рассмеялась. – Но псевдоним подходящий. «Грозовой перевал» я знаю почти наизусть.

– Ситуация вообще неординарная.

– Жак обвел взглядом комнату. Помимо матраса и радио, он снабдил ее миской, кувшином с водой, мылом и полотенцем, подносом с тарелкой, стаканом и ножом, чтобы резать багет и полбатона колбасы, которые он выделил ей из их пайка. Ночью, при острой необходимости, можно было зажечь спичками свечу, вставленную в винную бутылку. Условия были далеки от комфортных. Приходилось открывать крошечное окно, чтобы была хоть какая-то вентиляция, и в помещении стоял холод. Жак предложил Эс-Джей позаимствовать пальто маман, но та даже слышать об этом не хотела.

– Я и без того доставляю вам немало хлопот. От меня одни неприятности! Кто теперь присматривает за вашей мамой?

– С ней сидит Сильвия, дочь наших соседей, – ответил Жак. – Вам уже недолго здесь мучиться, мадам. Мы ищем человека вам в провожатые.

– Об этом не беспокойтесь, – сказала англичанка. – Я доберусь сама.

Однако глаза ее говорили о другом, а ногти, заметил он, были обгрызены до мяса.

– Будет надежнее, если с вами пойдет провожатый. – Он сжал ее руку. – Вечером я навещу вас. Мужайтесь.

Мадам Эс-Джей взглянула на ведро с крышкой в углу комнаты, которое служило ей ночной вазой, и сильно покраснела.

– Вынести? – спросил Жак, вставая во весь рост.

– Мне ужасно неудобно, – произнесла она, избегая его взгляда. – Как мне вас благодарить? Перед вами и вашей женой я в вечном долгу.

– Я абсолютно уверен, что вы для нас сделали бы то же самое.

Жак постарался изобразить самую убедительную улыбку, какая только могла получиться при столь неблагоприятных обстоятельствах. Мадам Эс-Джей ему нравилась, и он был рад, что они спасли ее от лагеря в Безансоне, но не рассчитывал, что придется прятать ее так долго, да теперь еще и без помощи Матильды. Поначалу им вроде бы удавалось совладать с опасностями, что поджидали их со всех сторон, но внезапно он вдруг оказался втянутым в игру, в которой ставки была куда более высокими. Ведь наказанием за укрывательство врага Рейха была смерть.