В 2000-х годах на углу Вадковского переулка и Новослободской улицы, на территории Скорбященского монастыря[11] расположилась уличная кафешка. Раньше на этом месте стоял двухэтажный дом, в котором я провела первые тридцать лет своей жизни.
Я однажды пришла в эту кафешку и села за столик ровно там, где когда-то стояла моя кровать, заказала кофе и стала любоваться привычным узором оконной решетки храма. О том, что это собор Спаса Всемилостивого, я узнала недавно. Обычно мы его звали «политехмой» – в нем был политехникум легкой промышленности.
Главный вход в монастырь был со стороны Вадковского переулка. В утоптанный, как проселочная дорога, двор вели деревянные ворота. Справа от них располагался двухэтажный дом. В нем раньше жили монахини. На крыльце с пузатыми колоннами всегда сидела тетя Матрена. Про нее говорили плохое: что она всех закладывала. Хотя с нами, детьми, она сюсюкала, я ее боялась. За высокими входными дверями сразу начиналась лестница на второй этаж, в чужое пространство. Мое же располагалось на первом этаже.
Длинный коридор разделяла отгороженная дощатой стеной уборная – отдельная для мальчиков и для девочек. Унитазов никаких тогда не было, только дырки в полу.
Наша половина дома была справа, на восемь комнат. Левая часть, комнат, наверное, на двенадцать, заканчивалась помещением-пристройкой, где была огромная кухня на восемь плит. Там же была дверь в чулан, где монахини когда-то хранили метлы и лопаты. В чулане жил дурачок Ныныка. Взрослый, а вел себя как маленький. Ходил по двору и дудел марши.
На этой же кухне в жестяном корыте мыли маленьких детей. Надо мной издевались: плохо тебя мама помыла, вон глаза так черные и остались! Взрослые же ходили в баню за Миусским рынком.
Коридор – справа и слева двери, выкрашенные коричневой краской, – освещался двумя тусклыми лампочками в пятнадцать свечей. С самого его конца, с кухни, приходилось нести, отставив от себя, чтоб не обжечься, кастрюлю с приготовленным борщом. Целое путешествие.
В конце нашего коридора – окно, свет в конце тоннеля. Там сидела тетя Поля, мать Масловых. Они жили вчетвером в 5-метровой комнате. Может, поэтому тетя Поля и сидела постоянно у окна. Мне всегда было интересно: что она там делала? Оказалось – считала проезжающие машины.
Около каждой двери лежали дрова, их приносили из сарая во дворе. Дровами топили печки до 1960-х. Потом сделали капремонт, и дом обзавелся отоплением. Тогда же в нашем коридоре появились своя кухня, туалет, ванная.
Поскольку мы жили на первом этаже, в каждой комнате был свой погреб, где хранили картошку. В полу был люк, вниз вела лесенка. Окна в комнатах были высокие, с широченными подоконниками и узорными монастырскими решетками. Как-то в школе дали задание нарисовать, что ты видишь из окна. Я была честным художником и старательно выводила узоры этих решеток. После того, как решетки во время капремонта сняли, в окне время от времени стали появляться мужские лица. Просили стакан. Мы давали.
Наша комната была шестой по счету. Мама, папа, я (младшая) и три брата. Разница между мной и старшим братом – 15 лет. Я его почти и не видела, он был летчиком и дома практически не жил. Напротив жили мать и дочь Осиповы – тетя Клава и Маина (от слова «май»). Маину я встретила позже, она преподавала географию в цирковом училище.
В соседней комнате жила Белякова. Возможно, из «бывших»[12]. У нее было интересно: полутьма, коврики, слоники, всякие фигурки, лампа, накрытая шалью. Два раза в месяц к ней приходил долговязый мрачный любовник. Если открывал кто-то из соседей, он, не здороваясь, молча проходил к беляковской двери. Стучал и исчезал. Еще жили Дроздовы – мама и дочь.
До войны тут было общежитие Тимирязевской академии. В нем и жил папа. Мама приехала в Москву в 1928 году. Вернее, она тут собиралась быть проездом: ехала в Ригу из Умани, но у нее украли кошелек, и билет в Ригу купить стало не на что. Единственный московский адрес, который у нее был, – папин. Он когда-то был в Умани по комсомольским делам и пытался за мамой ухлестывать. Телефонов тогда не было, так что оставил адрес – на всякий случай. Вот она и пошла пешком с Киевского вокзала сюда, на Новослободскую. Так и осталась. Они были атеисты – никаких свадеб, тем более венчаний.
Папа был инженер, ходил в шляпе и шикарных по тем временам костюмах, мама за этим очень следила. Для соседей он был авторитет – единственный человек с высшим образованием. Когда я родилась, папе было 46 лет. Мы им гордились, но ближе, конечно, была мама. Как-то я спросила, где он работает. Оказалось – инженер на майонезном заводе. Меня это поразило: мой папа – и какой-то майонез!
Вокруг нашего дома были институты. Впритык стоял Станкостроительный, ему было мало места, и дом решили снести, чтобы построить новый учебный корпус. Жильцов выселяли долго. Все отбрыкивались, как могли, – кому охота из центра уезжать? Тем более что в основном отправляли в коммуналки. Но постепенно уезжали. Братья разъехались к женам, и мы с сыном, родившимся в 1966 году, в какой-то момент занимали даже три комнаты. А потом мама получила квартиру в Отрадном, и мы уехали туда.