Жить в доме постройки 1903 года было очень комфортно: потолки 3.80, дубовый паркет «в шашечку», вентиляция в полу и в стенах: на высоте 3 метров – решетка вытяжки с подвижными жалюзи, регулировавшимися с помощью палки и крюка. Кирпичные стены толщиной почти метр – я подоконник раньше использовал вместо письменного стола. В комнатах зимой всегда было тепло, а летом прохладно. В углу нашей комнаты стоял здоровенный радиатор отопления, высотой больше метра, бабушка любила сидеть рядом и греть спину. Прекрасная звукоизоляция, широкие и высокие двустворчатые филенчатые двери.
Горячая вода была только в ванной комнате, там стояла газовая колонка. Когда я был маленьким, мне строго-настрого запрещали самому ее разжигать. Мыть посуду горячей водой стало возможно только в 1970-м, когда дом перевели на центральное водоснабжение.
На кухне кроме отдельного столика была у каждой семьи и отдельная конфорка. Стояли две плиты, если кому-то своей конфорки не хватало, спрашивали разрешение у соседа.
Белье сушили на кухне, постельное – часто во дворе. Дворов у нас было несколько. Сушили не в главном большом дворе, который соединял четыре дома – Мерзляковский переулок, 15, улица Герцена[8], 31 (тот, где был магазин «Консервы») и два по Столовому переулку, № 4 и 6, – а во внутренних дворах-колодцах, куда выходили черные ходы.
В конце каждого месяца рассчитывали расход электроэнергии (обычно этим занималась моя мама) на общие нужды, вычитая из показаний общеквартирного счетчика показания персональных счетчиков. Разница делилась на количество жильцов.
Телефон был в коридоре. Возле него стоял стул, на полочке лежали блокнот, карандаш и список нужных телефонов (поликлиника, ЖЭК, участковый и т. д.). Когда звонил телефон, трубку должен был снимать последний позвонивший. Свой номер помню до сих пор – Б-3-46-24.
Уборка квартиры производилась строго по графику, неделя на каждого члена семьи – ежедневная протирка туалета, ванной и кухни. Раз в неделю мыли длиннющий коридор. Соседка Наташа (о ней будет ниже) часто просила маму убираться в квартире за нее. За это она платила маме 10 рублей.
В мои обязанности входил вынос мусора на помойку. Выносить мусор надо было строго через черный ход. Пищевые отходы «для поросят» собирали в бачки, стоявшие там же. Потом отходы централизованно собирали для кормления животных сотрудники ЖЭКа.
До 1970 года наш дом отапливался из котельной. Перед зимой грузовик привозил кучу угля во внутренние дворики-колодцы, потом его через специальную дверку по трапу сгружали в подвал, где была котельная.
Я в детстве часто бегал к соседям в гости. Народу жило много, но детей ни у кого не было.
В первой комнате жил Николай Лебедев, ставший знаменитым после того, как исполнил главную роль в фильме «Евдокия». Он с детства дружил с моим отцом, оба прошли фронт. После войны работал в Театре Моссовета. У него была очень красивая жена, тоже артистка, Наташа. Она играла в Театре на Малой Бронной. Не знаю, по каким причинам, но они расстались, Лебедев ушел.
У Наташи был хороший проигрыватель, она часто звала меня послушать новые пластинки. Я робел в присутствии такой красивой женщины. Она работала и в Москонцерте, однажды даже вела правительственный концерт во Дворце Съездов, вся квартира смотрела. Поскольку телефон был общий – в коридоре, то всякие артистические новости мы поневоле узнавали из Наташиных разговоров.
Однажды к маме прибежала соседка с новостью: «У Наташи-то нашей – Кобзон!» Поднялась суматоха. Когда Кобзон вышел в коридор покурить, все под разными предлогами проходили мимо и здоровались.
Старейшим обитателем нашей квартиры по Мерзляковскому переулку, 15 была Людмила Алексеевна. В начале ХХ века коммерсант Элькинд по проекту архитектора Николая Струкова построил квартал доходных домов с дворами-колодцами, соединенный общим двором. Квартиры там сдавались внаем. Людмила Алексеевна в такой квартире и проживала – с мужем, дочерью и прислугой. Муж, богатый промышленник, умер еще до революции и был похоронен на Новодевичьем кладбище.
Квартиру после революции заселили разными семьями под завязку, даже выгородили часть большого коридора и сделали там две комнатушки – 9 и 6 кв. метров. Тогда туда и подселили моего деда и бабушку по отцу, там же родились мой папа и его старший брат Алексей. А семье Людмилы Алексеевны оставили самую большую комнату с эркером. Я ее запомнил тихой вежливой старушкой, редко выходившей из комнаты. Помню ее вязаный ридикюль и кофту с красивыми пуговицами в виде металлических шариков. Умерла она в начале 60-х.
Дочь ее, Анна Аверьяновна, была самым колоритным персонажем нашей квартиры. Член КПСС с большим стажем, лектор при МГК КПСС, она могла легко получить отдельную квартиру, но принципиально не хотела. Была она женщиной с юмором – часто рассказывала политические анекдоты и любила вворачивать в свою речь блатные словечки. Иметь такого человека в квартире было большой удачей – многие вопросы решались посредством ее телефонного звонка. Соседи часто пользовались ее возможностями, доставая билеты на транспорт, в театры и на концерты.
Внешне мне она напоминала Сову из мультика про Винни-Пуха. Вся квартира ее звала «Нюня» (я, конечно, «тетя Нюня»). У нее был муж, чех, дядя Саша, музыкант, он играл в оркестре Театра Станиславского на тромбоне. Когда квартира днем пустела, он репетировал в ванной, чтобы не раздражать оставшихся соседей. В Чехословакии у него жили родственники, они с тетей Нюней туда регулярно ездили, привозя соседям разные сувениры. Когда у меня родились дети, тетя Нюня, уже совсем старенькая, везла нам оттуда красивые пустышки, бутылочки, погремушки, в 80-е все это было в СССР большим дефицитом.
В коммунальной квартире громко музыку слушать было проблемой, кто-то обязательно стучал в дверь и просил сделать потише. Но некоторым все-таки удавалось.
В нашей коммуналке жил Миша, все соседи его называли Мика. Он был из тех самых московских стиляг 50-х – начала 60-х: кок на голове, брюки-дудочки. Даже своего кота назвал Чувак.
У Миши был магнитофон, включал он его на всю катушку, так что все мое детство прошло под музыку Армстронга, Элвиса Пресли и других западных звезд той поры. Потом Миша перешел на Окуджаву, Галича, Высоцкого. Тут соседи, наоборот, часто просили сделать погромче и слушали песни в коридоре. В те годы барды были очень популярны. Все переписывали их друг у друга на кассеты.
Миша серьезно увлекался фотографией, в квартире имелся маленький чуланчик, где он проявлял, печатал. Соседи были не против: он и их снимал и отдавал им фотографии. Потом Миша окончил журфак, стал фотокорреспондентом, из квартиры уехал, а кот Чувак остался у соседки, которая очень его любила. Правда, называла она кота Чуфка.
Миша потом уже снял с себя все эти стиляжные причиндалы. Наверное, на журфаке такое не поощрялось. А может, просто повзрослел, да и женился.
Александру Николаевну все звали по имени – Шура. Жила она в самой маленькой комнате, шесть квадратных метров, и работала кассиршей в соседнем магазине «Консервы». Кассиры там сидели так, что как бы возвышались над посетителями. Тетя Шура была высокой, грузной и смотрелась на этом возвышении величественно.
У нее был большой недостаток – любила выпить. Трезвой после работы я ее видел редко, но в гости к ней никто не приходил, и вела она себя тихо, хотя, бывало, и непечатно выражалась.
Она часто приносила мне из магазина какие-нибудь фрукты, когда приходила к нам в комнату смотреть телевизор. У нее-то свободного места совсем не было: тут кровать, тут шкаф, тут буфет, стол, стул. Однажды, в 1970 году, тетю Шуру нашли утром в ее комнатке мертвой.
В 6-метровую комнату тогда уже никого не прописывали, поэтому мама обила все пороги, соседи тоже не стали возражать, и эту комнатку отдали нам. В 10-м классе я туда переселился. Это было ни с чем не сравнимое счастье – личная комната! Диван, книжный шкаф, письменный стол, стул и магнитофон на широченном подоконнике. У меня часто стали собираться друзья, у которых отдельной комнаты не было. Набивались по десять человек, да еще и умудрялись танцевать как-то.
Больше всего времени в детстве я проводил в комнате у дяди Кости и тети Нюры. Оба были уже в годах, детей не было, и они часто зазывали меня к себе пить чай с конфетами. Комната небольшая – девять квадратных метров, старинная мебель со статуэтками, которые я обожал разглядывать. Особенно мне нравилась фарфоровая китаянка с качающейся головой, она меня просто завораживала.
Дядя Костя работал раньше на ЗИЛе, ходил с бритой головой, курил папиросы, вставляя их в мундштук, и любил по квартире расхаживать в полосатой пижаме. Он все время что-то чинил: краны, замки, столы, стулья, вставлял стекла. Потом вывешивал на стену лист расходов плюс некоторая сумма за работу – соседи скидывались. Еще он был любитель выпить, но тетя Нюра его крепко держала в руках.
Дядя Костя обожал играть в домино. Каждый вечер шел на бульвары – Тверской, Суворовский[9] – или на Патрики (слово «Патрики» не новояз, так еще мои родители называли район Патриарших прудов). Там собирались такие же любители играть на деньги или просто так. У Дяди Кости было свое фирменное домино белого цвета и самодельный гаджет для записи очков. Перед вечерней игрой дядя Костя тренировался на нас с тетей Нюрой.
У них часто собирались соседи – играть на небольшие деньги в лото и карты (в «девятку» или «петуха»), смотреть телевизор – «КВН» с линзой, который появился у них первых в квартире. Фильмы и телепередачи дядя Костя часто ехидно комментировал: «Поймали субчика!», «Во, смотри, как его «протаскивают…», «Там тоже не дураки сидят».
После смерти тети Нюры за дядей Костей некому было присматривать, и он стал часто выпивать, подружился с новым соседом Изей. В 70-е дядя Костя устроился сторожем – недалеко, на стройку нового здания ТАСС.
В 1981 году я женился и уехал из квартиры, но приходил проведать маму и встречал старенького дядю Костю, который вспоминал: «Витька, а помнишь, как ты был маленький, и мы с тобой елку ездили покупать?»
Помню, дядя Костя. И тебя вспоминаю, всегда с любовью.
На моей памяти конфликтов в нашей коммунальной квартире особых не было, пока к нам не вселился Изя. Лет пятидесяти, седоватый, небольшого росточка, худенький, смешно пришепетывающий. Тело его было расписано татуировками, особенно меня поразил портрет Юрия Долгорукого на плече. Изя, хоть и был женат, вел разгульный образ жизни с застольями, друзьями. Жена с сыном жили в другом месте. Как писал Бабель: «Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях – и ничего больше».
В комнате у Изи был спартанский минимализм: диван, шкаф, радиола и большой телевизор, который, по его словам, ему «Юрка Гагарин подарил». Стены комнаты были оклеены разными вырезками из журналов. Выпив, Изя слушал пластинки, причем обожал цыганское пение. Часто мне «переводил» содержание песен с цыганского, как он их понимал.
Конечно, такая жизнь в прежде тихой квартире не нравилась соседям. Увещевания не помогали, тогда пришлось подключать «тяжелую артиллерию» в лице соседки Анны Аверьяновны. Пришел участковый, составил протокол, и Изю быстро определили на 15 суток за нарушения порядка. После этого он заметно присмирел. Удивительно, что при всем пьянстве он работал водителем, перевозившим макулатуру. Помните тот книжный ажиотаж с макулатурными изданиями? Он часто мне дарил книги и макулатурные талоны.
Напротив ванной, в 18-метровой комнате, жила большая семья: Софья Моисеевна с мужем Семеном Марковичем, их дочь Зинаида с мужем и внучка-старшеклассница Люся, учившаяся вместе со мной в 110-й школе.
Дед Семен был строгий, я его побаивался, а вот бабу Соню очень любил. Добрейшая Софья Моисеевна разговаривала таким колоритным «одесским языком», который можно услышать у Крючковой в сериале «Ликвидация»: «Бруки, таки да, шо ви думаете?..» Иногда мама меня водила в кафетерий ресторана «Прага» – на кофе с куском фирменного торта. Баба Соня вспоминала, смеясь, как я маленький лежал больной, она за мной ухаживала, варила кофе, и я ее спрашивал: «Баба Соня, а кофе из «Праги»? – «Конечно, Витечка, только сейчас принесла».
Жить впятером в одной комнате было сложно, людям еще как-то надо было уединяться. Поэтому баба Соня с дедом Семеном, прихватив с собой Люсю, часто наматывали круги по бульварам, чтобы «молодые» – дочь с мужем – могли побыть вдвоем.
В конце 60-х они как очередники переехали в отдельную квартиру – недалеко, в районе «Улицы 1905 года» – и долго потом еще приезжали на Никитские ворота в гости.
В середине 60-х мои родители развелись. Отец – фронтовик-танкист, награжденный орденом и медалями – работал конструктором в КБ «Алмаз». Рационализатор, радиолюбитель, он все время что-то изобретал и паял. Мне казалось, что папа все на свете может. Но вот справиться с алкоголем отец не сумел. Постепенно ситуация ухудшалась, он стал пропускать работу, последовало понижение в должности, увольнение. В итоге мама не выдержала подобной жизни.
Жилищную проблему решили просто. Дедушка и бабушка давно умерли, а комната была большая – 31 кв. метр, с двумя окнами. Посередине комнаты возвели капитальную стену, прорубили дополнительную дверь, добавили радиатор отопления, и из одной большой получилось две длинных комнаты.
Через некоторое время отец поменял эту свою комнату на другую, тоже в коммуналке – на улице Гашека. А к нам, в его бывшую комнату, заселилась Ольга Александровна. Она постоянно что-то строчила на швейной машинке, к ней часто приходили клиентки. Мама говорила, что она шила грации[10].
Ольга Александровна все время ругалась с соседом Изей, который любил слушать пластинки на полную громкость. При этом сама Ольга Александровна обладала красивым голосом и часто пела в душе. С возрастом, уже будучи на пенсии, красоту не потеряла. К ней часто из Тбилиси приезжал ее старый поклонник, отец одного легендарного футболиста. Он был поначалу очень недоволен, что сын не стал врачом, как родители: «Э-э, только мячик гоняет! А был бы уважаемым человеком…»
Позже Ольга Александровна очень помогла маме, ухаживая за моей больной тетей, которую мама взяла к нам жить после инсульта. Я ушел служить в армию, а маме оставалось доработать год до пенсии – она не могла уйти с работы. Вернувшись домой, я уже не застал в живых ни тетю, ни Ольгу Александровну, а в ее комнате уже проживали новые соседи.
С момента, когда разрешили куплю-продажу квартир, в наш и соседние дома постоянно стали наведываться риелторы. Естественно, в первую очередь их интересовали квартиры с меньшим количеством жильцов, причем не особо требовательных. У нас в квартире к середине 90-х остались шесть семей.
В 1997 году нашу квартиру купил какой-то бизнесмен. Каждой семье предложили на выбор варианты, из расчета не более 30 тысяч долларов. Тогда это была стандартная цена однушки в спальном районе. В результате наша коммуналка досталось покупателю меньше чем за 200 тысяч долларов (плюс расходы риелторской фирмы) при рыночной цене квартиры около миллиона.
К тому времени, к сожалению, мама уже стала часто болеть. Мы искали вариант поближе к нам – мы жили на Большой Переяславской. В результате нашли почти в соседнем доме.
Я тогда очень жалел, что выкупить нашу старую квартиру и вернуться на Никитские Ворота нереально.