У нашей семьи никогда не было собственной дачи. Несколько поколений москвичей жили летом на съемных дачах в ближайшем Подмосковье, и это было удобно всем. Владельцы сдаваемых дач имели надежный неучтенный доход от становившихся за годы родными арендаторов, а дачники летом имели тишину, свежий воздух, лес, купание и полное отсутствие головной боли – непременной спутницы владельцев любой собственности.
Наше многочисленное семейство выбрало в качестве места летнего проживания станцию Фирсановка Октябрьской железной дороги. У прадедушки и прабабушки, Ивана Степановича Степанова и Фионы Андриановны Шумовой, всего родилось четырнадцать детей, до взрослого возраста дожили семь. У них было пять дочерей: Надежда, Вера, Мария, Ольга и Серафима и двое сыновей – Валентин и Николай. Николай погиб на фронте, Валентин тогда же пропал без вести.
Итак, в последних числах мая вся семья перебирались в Фирсановку. Семья тети Веры предпочитала левую сторону железной дороги, а мы и семья Серафимы Ивановны всегда были «правыми». Тетя Муня (Мария) – овдовевшая, бездетная, занявшаяся на пенсии моим воспитанием – была неотъемлемой частью нашей семьи.
Локаций было три. Несколько лет до и четыре года после моего рождения мы жили «у Второвых». Хозяином был красивейший седобородый старец Константин Евлампиевич. Их собственная большая семья размещалась в основном доме, а дачникам сдавался маленький домик из двух комнаток и терраски. Зимой 1964–1965 годов хозяйский дом сгорел, и мы перебрались на два следующих летних сезона к другим хозяевам, пожилым брату и сестре – Ивану Федоровичу и Надежде Федоровне.
Там мы жили в большом общем доме с несколькими отдельными входами. И там у тети Муни случился «роман». Одним из дачников в то лето был пожилой армянин, адвокат, человек одинокий или представлявшийся таковым. Тетя Муня произвела на него огромное впечатление, и он принялся оказывать ей знаки внимания. В силу своих пяти лет от роду я не очень понимала, что происходит, но разговоры о появившемся ухажере слышала постоянно.
Казалось, тетя Муня была готова принять чувства кавалера, но в один ужасный день она увидела, как поклонник стирает свою рубашку в фарфоровой суповой тарелке. Слава богу, своей, иначе все могло закончиться и вовсе трагически. На этом сомнения оставили пожилую даму, она ответила категорическим отказом, а история стала навсегда всего лишь предметом застольных шуток.
Затем мы перебрались к последним нашим фирсановским хозяевам, Никифору Ивановичу и Ефросинье Ивановне Шляминым. У них был огромный по нынешним шестисоточным убогим меркам участок – соток сорок, посередине которого стоял большой дом, разделенный на четыре части. У хозяев было пятеро взрослых сыновей, один из них инвалид, и дом строился с расчетом на них. У самих же стариков был отдельный небольшой дом на дальнем краю участка. Но сыновей дачная жизнь не интересовала, и большой дом сдавали дачникам. Там-то наше семейство и объединилось с тетей Симой. Она к тому времени уже тяжело болела, ее муж и дочь работали, а безотказная тетя Муня согласилась на еще одного подопечного, помимо меня и моей сестры.
В начале дачного сезона наша хозяйка проводила с дачниками инструктаж на случай прихода фининспектора. Ефросинья Ивановна велела, если кто-то будет спрашивать, почему мы здесь живем, обязательно отвечать, что она наша тетя или бабушка. Комизм ситуации был в том, что помимо представителей «титульной нации» в доме жили еврейское, татарское и латышское семейства. Все между собой дружили наилучшим образом, но представить, что они родственники, было довольно затруднительно.
Мои родители каждый день возвращались с работы на дачу, где, соответственно, ужинали, а потом завтракали, выходные они тоже проводили в Фирсановке. Всех надо было кормить. Заботы о пропитании всей команды ложились на плечи тети Муни – при наличии керосинки и портативной газовой плитки. Впрочем, она не считала это препятствием для приготовления полноценного трехразового питания.