Начало 1960-х я помню мало, мала еще была, помню только, что мама все время шила. Стук машинки, можно сказать, был моей колыбельной. Потом мама научилась вязать, но мягкую шерсть удавалось купить только белую, натурального цвета.
Потрясающее ажурное платье из такой шерсти ей красили в мастерских Большого театра, по знакомству.
Тем не менее у нас было много вязаных вещей. Все наши деревенские бабушки держали овец и пряли шерсть. Два раза в год они начинали объезд своих детей и племянников по всей стране. В октябре приезжала баба Даша, в ноябре – баба Наташа. В одинаковых плюшевых жакетах и с большими мешками. Привозили с собой деревенские гостинцы: уток, гусей, сало. И шерсть. Тонкую шерсть пряли на веретене. А толстую – на прялке с колесом.
Из толстой шерсти вязали чулки и носки, два вечера – пара. Тонкую красили яркими анилиновыми красками эстонского производства. Из нее мама вязала наимоднейшие свитера и шапки. Только стирать их надо было осторожно, с уксусом, а то линяли.
То, что покупалось в магазинах или по талонам, было «как у всех», но нельзя же было ходить в одинаковом! И мама, и ее подружки договаривались, кто из них сегодня надевает, например, костюм из джерси – в таком костюме на одной из фотографий была Валентина Терешкова.
Юбки я носила бывшие мамины, перелицованные, но безукоризненно сшитые. Пальто перешивали в ателье, и они были ужасны. Первые «свои» одежда и обувь привозились мне из поездок в Прибалтику и Беларусь. Это уже было начало 1970-х. Брали трикотаж про запас. В деревне до сих пор живы купленные тогда футболки. Охотились за обувью и колготками. У мамы стояло немало коробок с туфлями, но они мне не подходили. Как я ни старалась, больше 34-го с половиной размера нога не выросла. Такие же проблемы были с готовой одеждой: мой 40-й размер для взрослых тогда вовсе не закупали, все приходилось подгонять.
После поступления в институт мне, как и положено барышне на выданье, были куплены джинсы, кожаное пальто и дубленка (мама их, конечно, тоже ушивала). С последними тогда носили шапочки, связанные из надерганного у гусей из-под хвоста пуха. Так что в 1978–1979 годах по всем деревням России, Беларуси и Украины бродили голопопые гуси.
Как-то мы распороли безнадежно дырявые джинсы и нашили по лекалам штанов из серого льна. А потом нам достался целый рулон бракованной ткани для обивки самолетных кресел – из них получились абсолютно неубиваемые штаны и для девчонок, и для парней. Проблемы были с фурнитурой: молнии и клепки переставляли со старых вещей на новые. Зато те штаны пережили и горные походы, и несколько серьезных сплавов. А в джинсах мы на танцы ходили, в одних, по очереди. Шили мы и платья хипповые до пят из платков, и сандалики модные греческие до колен из армейских ремней нарезали.
Но больше всего запомнилось шитье рубашек, штор и белья из батистовых и марлевых чехлов, в которых отправляли запчасти для ракет. Очень трудно было выводить штампы Минобороны.
В 1970-х клеши носили и девочки, и мальчики. У метро «Войковская» было ПТУ. Вот оттуда частенько выплывали девушки в немыслимой красоты штанах. Особенно мне нравились на штанах помпончики от бабушкиных штор.
Сестренка, при своем росте «160 с панамкой», носила плисовые клеши от бедра, короткую курточку из той же ткани с меховыми рукавами и красные босоножки на гигантской платформе. Напоминала миниатюрную картинку из журнала «Силуэт».
После замужества, когда мы переехали на улицу Вавилова, меня выручала «Березка». Наш дом стоял прямо на пересечении трех «народных троп» – один магазин был на проспекте 60-летия Октября, через овраг от метро «Академическая» к улице Ферсмана, второй – на улице Ферсмана, третий – слева от универмага «Москва» на Ленинском проспекте. Папа получил валюту за изобретение клапана для нефтяных платформ, и у него был небольшой валютный счет. Так что покупали мне в «Березке» детское или что-то минимального 44-го размера, а потом перешивали в ателье. На улице Губкина было ателье по ремонту одежды – там были замечательные мастера, они умели не испортить вещь подгонкой, и швы не отличались от фирменных.
У «особо приближенных» были спецраспределители. Для чиновников районного масштаба поскромнее: кожа монгольская, дубленки болгарские, джинсы финские, обувь югославская. Для чиновников посолиднее и ассортимент был побогаче, и все из капстран. Джинсы вельветовые в распределителе стоили 70 рублей, монгольское пальто – 180 рублей, болгарская дубленка обходилась дорого – 200–250 рублей. Там же выдавали набор меховых пластин на шубу, а талон в ателье получали отдельно.
Еще, чтобы разжиться модными вещами, надо было знать места. Например, сапоги-чулки неплохо делали на заказ в Доме быта в Мытищах, батники и жилетки «лапша» вязали в трикотажном ателье в Дмитрове. Но главная надежда была, конечно, на себя.
Шубы шили только в ателье. Но туда еще надо было попасть. После удачного выпуска нового самолета девушки-инженеры из КБ Ильюшина получили ордера на пошив шуб. У мамы и тети Нины денег хватило только на лапки каракуля. А вот тетя Алена сшила себе шубу из настоящей норки. Правда, ездить на работу в этой шубе она так и не решилась. Говорили, что в ней в основном сидел и смотрел телевизор муж тети Алены – первый заместитель генерального конструктора. Потому что у них дома весной и осенью стоял лютый холод.
Мама и тетя Нина щеголяли в своих наимоднейших шубках много лет. Фасоны мама придумала сама и следила, чтобы сшили строго как она задумала. У мамы была расклешенная шубка с большим воротником и манжетами, у тети Нины – шубка-овал с воротником-шалькой. Осенью мама купила в магазине на улице Горького красные длинные перчатки на нежнейшем меху, заказала себе меховую шляпку. А еще придумала вместо пузырящихся на коленях шерстяных брюк носить эластичные спортивные брючки. Так что выглядели наши мамочки очень модными. Во время бесконечных хождений в ателье мама подсмотрела, как работают мастера-скорняки. Потом уже перешивала и чинила шубы сама, шила и перешивала шапки и воротники себе и дядюшкам.
Когда я училась в десятом классе, мамина подруга тетя Вера вытащила из шкафа свою потертую шубу из ламы и вывернула ее наизнанку. Получилась дубленка. Мы с подругой Галкой тут же вытряхнули из закромов свои детские шубки. Полноценная дубленка из двух шубок получалась одна, поэтому я свою отдала Галке. Дубленки тогда были в моде вышитые и с бахромой, мы все сделали как надо. Хотя очень трудно было вышивать по мездре, а тесьму связали чуть ли не из деревенской шерсти.
Сестрица Таша частенько приезжала из Ухты, она там уже преподавала в институте, а здесь готовилась к поступлению в аспирантуру. Как-то утром она говорит: «Представляешь, Ален, мне приснилось, что родители мне шубу купили!» В Ухте-то без шубы пропадешь. Утром приехали родители и выгрузили дюжину детских беличьих шуб – достали где-то. Таше из них сшили отличную шубу, а оставшиеся кусочки Татка отнесла знакомому мастеру, и он расшил белочкой ее пимы[27].
Свекровь, Маргарита Васильевна, как-то подарила мне мешок с пластинами мутона. Шубу из него мне шил настоящий скорняк в дорогущем ателье. Она вышла огромная и тяжеленная. Зато меня не сдувало зимой, и я благополучно добиралась до автобусной остановки от института. А это было большим достижением при моем тогдашнем весе.
Когда мне купили настоящую болгарскую дубленку, я над ней вовсю экспериментировала. Из Литвы привезли мешок сутажа и разной тесьмы, и я расшивала свой тулупчик в соответствии с модой каждый сезон.
Одежду носили годами, за ней ухаживали. Меняли подкладку, перелицовывали (оборотив изнанку на лицевую сторону), подгоняли по фигуре. Если не могли сделать сами, относили в ателье. Мне перешивали и перелицовывали мамины пальто, а маме на любимом пальто так поменяли петли и обшлага рукавов, что оно выглядело совершенно новым.
Моя свекровь каждую весну собирала зимнюю одежду, пиджаки, брюки, теплые юбки и относила в химчистку, а потом в ателье по ремонту. Кстати, там вещи и переделывали иногда по новой моде. Обметывали петли, подкладки меняли, маленькие дырочки заштуковывали, воротники пришивали заново к пальто и оборачивали отдельно пергамином или калькой.
Всю одежду в жаркий день выносили на солнце, проветрить после химчистки, потом закручивали в старые чистые простыни (которые нельзя было крахмалить, чтобы моль не завелась) и вешали в самую глубину шкафа. Летнюю одежду из дорогого шелка тоже перешивали и ремонтировали, могли добавить лоскутов, выкроить новые детали.
«Поехавшие» чулки не выбрасывали – такой бесхозяйственности себе никто не позволял. Практически в каждом доме имелась специальная машинка для поднимания петель. С деревянной или пластмассовой ручкой, металлической «спицей» с крючком на конце. Те, кому было лень или не жалко денег, носили порванное в ателье – как мама моей подружки Ленки, носившая целый мешочек с колготками-чулками в мастерскую, где их приводили в порядок.
А еще покупали детские колготки, распускали петли и превращали их во взрослые «ажурные». Я покрасила такие колготки в черный цвет эстонской анилиновой краской, они получились просто шикарные. Только подвязывать их приходилось, сползали!