Первое платье, которое я помню, было байковое в клеточку. Его сшила мама. Кажется, неудачно. Так считали воспитатели в садике, а я его любила. На нем была пуговица, которая переливалась разными цветами. Еще у него был мягкий поясок, он не кололся, как та противная веревка, которой мне раньше привязывали левую ручку (я левша).
Потом было белое платье с матросским воротником, хотя девочки средней группы всегда были бабочками. Мне же крылышек не досталось. У Маринки Емельяновой было пышное платье-принцесса, и ей надели крылышки и еще корону. Наверное, тогда стало понятно, что принцессой мне не бывать. Зато я отлично научилась лазить по деревьям, играть в футбол, гонять на самокате и драться не хуже любого мальчишки из нашего двора. Меня так и называли: Ленька.
Платья существовали от моей жизни отдельно, для особых случаев. Их полагалось надевать в театр и в гости. Их, понятно, шила мама. Про то, что цвет может идти к лицу или, наоборот, «убивать» его, она ничего не знала, поэтому платья подходили в основном под цвет моих вечных синяков – синее и сиреневое. Ткани тоже были хороши – кололись, прилипали и искрили в темноте.
Театр я до сих пор не люблю, а особенно – оперу. Пока там, за барьером ложи, с песнями умирали Тоска или Аида, проклятое платье впивалось в шею. Да еще кто-нибудь из соседей обязательно то локоть клал, то садился на косу. Сколько бы шпилек в косу мне ни втыкали, как бы ни пытались зафиксировать – все выпадали, и коса оказывалась на соседнем кресле. А к ней была голова приделана – больно.
Главные платья (выпускное и свадебное) у меня были цельнокроеные, или иначе – футляр. Это узкий фасон, без рукавов, воротника или шва на линии талии. Тебя просто заворачивали в большой кусок твердой кружевной ткани. Все. Девочки нет. Осталась одна упаковка.
Со свадебным платьем я поработала. Между ЗАГСом и рестораном у меня был целый день. Я его немножко порвала, порезала, подшила. Разрезала дурацкую фату на пару шарфов и, говорят, была красавицей. Фотографий нет, их все утащили друзья-приятели, родственники. Помню только, как фотограф вопил: «Невеста, поправьте фату». Повторил он это тогда раз пятнадцать. Лет до 35 я вполне обходилась без платьев. Потом стали модными такие платья «в облипку». Я их с пиджаками длинными носила. Эти платья работали как светофор.
Если нужно было Ленинский проспект перейти просто по зебре, достаточно было снять пиджак – все, машины стоят!
И все-таки одно настоящее платье у меня было. Маленькое и черное, от какого-то итальянского модельера. Удобное. Я его носила, пока жила в 42-м размере. Потом невестке отдала.
У мамы самой первой на курсе появились капроновые чулки. Братья баловали. Один раз она убегала от первого хулигана в техникуме и порвала драгоценный чулок. Так разозлилась, что вернулась, настучала хулигану по щекам и велела купить новые чулки. Парень принес – неделю вагоны разгружал, чтобы заработать и купить у спекулянтов.
Мама любила разные оттенки цвета бордо. Он ей очень шел. Дядя Юра купил маме шерстяное платье с очень узкой юбкой. Ворот-стоечка и мелкие пуговки, обшитые той же тканью, ниже талии – клапаны с защипками, как кармашки. Это тоже было любимое платье. На вечер в техникуме дядя Юра уложил маме косу валиком, и она читала со сцены стихотворение «Бородино». На этом вечере папа влюбился в маму.
После их свадьбы тетя Тоня сшила из кусочков темно-бордовой тафты маме узкое «диоровское» платье темно-вишневого цвета с вырезом каре. Платье было выкроено из множества деталей – не лоскутки, а элементы кроя. Из остатков тафты тетя Тоня сделала очень красивую розу. У меня есть фотография, где за праздничным столом мама в этом платье. На груди – роза, приколотая запасной пряжкой от туфелек. У мамочки были настоящие английские туфли такого же, как платье, цвета, со сменными пряжками из перламутра. Папа стоял рядом в полосатом галстуке. Как всегда, веселый. Душа компании.
На даче лежит чемодан с мамиными платьями. Там их два. Розовое крепдешиновое свадебное. Мама его не любила – слишком «детское». Рукав фонариком, вырез сердечком, юбка прямая. Зато к этому платью прилагалась роза. Совсем как настоящая, даже пахла. Она приехала из самого Парижа и хранилась в белой атласной коробочке с окошком. Ее привез маме один из ее пяти братьев. Кажется, дядя Вова. Второе платье – любимое, голубое, муаровое. Заниженная талия, юбка солнце, вырез лодочка. Сверху надевалось «фигаро» с широким воротником-шалькой. В детстве это были мои платья принцессы.