Мои предки жили на улице Сокольническая Слободка, в доме № 20, там родилась и я. Наша коммуналка в Сокольниках в двухэтажном деревянном доме с парадным и черным ходом была небольшая – всего три комнаты.
Помню земляные тротуары и булыжную проезжую часть. Кажется, в 1958 году улицу заасфальтировали и посадили липы, вокруг которых лежали большие металлические решетки.
Торцевые окна нашего дома выходили в переулочек, вдоль которого росли огромные тополя, он вел к Маленковской улице. Между домами были два двора, разделенные двумя рядами сараев, один ряд – дома № 20, спиной к ним – сараи дома № 18; там хранили дрова. Отопление в 1950-х было у нас печное – печь в каждой комнате.
Помню, как папа привозил дрова, пилил их, колол и укладывал в сарай. В самом начале отопительного сезона сарай был забит до самых ворот так, что войти в него было невозможно. Зимой мы с отцом ходили за дровами, обязательно брали санки – в «помощь» папе я везла на них несколько поленьев, а он нес большущую охапку в руках. Каждый раз я замечала, что места становилось все больше, а к весне дров оставалось совсем мало.
Но сараи использовались и для других целей. В одном из них, принадлежавшем семье моей подруги Марины, жили куры. Ее прабабушка, родом из Рязанской области, каждую весну заводила кур, а зимой их почему-то не было. Я тогда и не задумывалась, куда они девались. Самым интригующим был сарай, в котором хранился мотоцикл одного из наших соседей. Ездил он на нем нечасто, но громко и дымно. Этот сарай был угловой, а потому побольше других, и кроме мотоцикла там хватало места для дров.
Напротив была колонка, куда мы ходили за водой, папа с ведрами, я – с бидончиком. В начале 1960-х на кухне была установлена газовая колонка, в комнатах появились батареи, а печи исчезли. Тогда же провели в дом водопровод и полноценную канализацию, но так как ванны в квартире не было, то не было и горячей воды. Из крана на кухне текла холодная вода, но все были и тому рады.
В нашей небольшой коммуналке были большие проблемы с расчетом оплаты за электроэнергию. Занималась этим моя мама, и уходил на это целый вечер после работы, а то и два. Счетчик был общий, и надо было правильно вычислить, кто сколько энергии потреблял, да еще выделить общие расходы на кухню и туалет. Подробностей этих вычислений не знаю, но помню, что учитывалось, в частности, количество лампочек в каждой комнате и их мощность. Процесс был очень сложный.
Я была единственным ребенком в квартире, потому иногда получала подарки от соседей. Степан Павлович, дядя Степа, столяр по профессии, специально для меня смастерил низкую скамеечку, его жена, Аграфена Филипповна, баба Груша, подарила куколку, а Анастасия Ивановна, баба Настя, служка в храме Воскресения Христова, приносила просвирки. Бабушку Настю мои родители жалели – одинокая, тихая, бедная. Они брали ее расходы на электроэнергию на себя, мама частенько угощала ее своими блюдами, заботилась о здоровье. Когда старушка умерла, у жильцов дома был шок от того, сколько денег и драгоценностей обнаружилось в ее комнате.
Баба Груша работала в системе ЦК КПСС – горничной у Долорес Ибаррури[23], жившей с 1939 по 1975 год в Москве, и иногда приносила что-нибудь вкусное. Например, рыбку – снетки. Мама из них варила суп, ну и мне доставалась щедрая горсть.
Мама рассказывала, что однажды баба Груша пришла с работы расстроенная и сказала, что увольняется. Оказалась, что на работе вышло распоряжение: всем работницам должно делать маникюр. Вид процедуры ее страшно испугал, и она категорически отказалась подвергаться этой экзекуции, а так как распоряжение было строгим, увольнение было единственным выходом. Так баба Груша и заявила своему начальству. Однако для нее сделали исключение – Долорес ее любила, да и была она, видимо, хорошим работником.
В 1970 году наши дома сломали, на их месте теперь длинная многоэтажка. Но до сих пор стоят вдоль улицы липы, среди них и та, что росла под нашим окном.