Голубой дом на углу Тверского бульвара и Малой Бронной (№ 2/7). Он и сейчас красавец. На Тверском бульваре, прямо напротив него, растет огромный куст сирени. Когда он цветет и вид не загромождает очередная «инсталляция», я, проходя мимо, обязательно присаживаюсь на скамейку напротив и смотрю на них: сирень и мой дом.
Первая подворотня направо, закрытая железными воротами, ведет во двор-колодец – теперь там территория Театра на Малой Бронной. В дальнем левом углу находилась дверь в подъезд, с одной квартирой в бельэтаже. Несколько ступенек вверх и много-много звонков. Длиннющий коридор на восемь семей – 19 человек – начинался с гомона общей кухни, а заканчивался общим душем с прогнившей решеткой на полу и туалетом. Правда, там, за концом, была еще пара ступенек вниз, где жили еще двое (их не помню совсем), и был черный ход – прямо на Малую Бронную, возле театра.
Мы жили аристократами – квартира в квартире. Огромное помещение, доставшееся деду, разгородили аж на три комнаты и отдельную кухню. У каждого помещения, кроме крохотного отцовского кабинета, было по две двери – можно было бегать кругами. Помню неработающую, конечно, изразцовую печь, уходившую ввысь четырехметрового потолка. Остальные удобства были общие.
За тонкой стенкой жила одинокая Феня, пригревшая непризнанного гения – учителя рисования. Все звали его Митяй. Она аккуратно развешивала его рисунки на обоях с выцветшими розами. Рисунки были странные: половина человека одного цвета, половина – другого. А то и вовсе полчеловека. К чудаковатому жильцу соседи относились с усмешкой, но терпимо – снисходя к неустроенной Фене. Тем более что на общей кухне он никогда не появлялся, а значит, и не мешал. К этой паре мы еще вернемся.
Дальше по коридору располагались комнаты режиссера-документалиста Степановой и ее верной домработницы Лели. В комнате стояла массивная антикварная мебель, между которой ловко лавировала тоненькая, стриженная под мальчика, всегда в узких брючках Лидия Ильинична. На огромном комоде в стиле буль жила своей жизнью стая фарфоровых собачек. «А-а-а, пятерку по русскому принесла?! Значит, можешь, дрянь!..» – традиционно орала за стеной на дочь женщина трудной судьбы Таисья. Еще была пожилая Берта, которая писала стихи и играла в шахматы. И Александра Иосифовна с глухонемым мужем и дочкой Нэлкой.
Прошло полвека, и совершенно случайно выяснилось, кем был учитель рисования Митяй. И кем была в жизни художника Дмитрия Гриневича Феня.
Александр Куркин: «Мой учитель, внучатый племянник Барклая де Толли, изумительный художник Дмитрий Гриневич, провел в местах заключения восемнадцать лет».
Ирина Генсерук: «…Из-за аристократического прошлого и родословной в 1924 году революционный трибунал отправил Гриневича в лагерь… В 1943 году Дмитрий Гриневич был отправлен на фронт, в штрафбатальон, – «чтобы кровью смыть свое криминальное прошлое». В составе «штрафбата» Гриневич дошел до Берлина. В 1945 году в возрасте 50 лет Гриневич вернулся в Москву в качестве учителя рисования».
Людмила Петрушевская: «Меня, я помню, долго изводила знакомая одного школьного учителя, Гриневича, про которого я сделала маленький очерк с иллюстрациями (он был известный художник, причем авангардист не хуже Рабина и Кропивницкого, рисовал цветными карандашами на больших листах ватмана, такой у него был стиль, выработанный в Гулаге, где ему как оформителю выдавали цветные карандаши и бумагу для стенгазет)…После его смерти она спасла от помойки его карандашные работы, устраивала ему полуподпольные выставки по НИИ и даже в Новосибирском Академгородке».
Михаил Качан: «Эта женщина, сохранившая его рисунки, не была официально его вдовой, но она была рядом с ним в последние годы его жизни, заботилась о нем, а после смерти художника упорно искала, где бы можно было выставить его работы. Была абсолютно уверена в их ценности».