В 1936 году моя тетушка Людмила Кирилловна вместе с мужем поселилась в комнатушке на четвертом этаже «Соловьиного дома», на Суворовском бульваре. Тетушка объясняла такое название тем, что в прежние времена там жили певцы московских театров. Кроме певцов в доме жили и бывали многие известные люди. В их числе директор Большого театра Федор Кокошкин, Ференц Лист. Здесь же была театральная студия Михаила Чехова. По официальной версии, дом получил свое имя в 1830–1840-х годах, когда здесь жил и писал свои романсы композитор Александр Варламов – «Гори, гори моя звезда», «Я встретил вас и все былое», «Я помню чудное мгновенье»…
Дом был построен так, что из каждого подъезда можно было через черный ход выйти во двор. Подъезды, в свою очередь, выходили и на Никитский бульвар, и на Арбатскую площадь, и в Калашный переулок. Кроме того, поперек двора стоял флигель с двумя арками. Так что, пройдя в первую попавшуюся дверь, можно было выскочить с любой стороны дома. Этим прекрасно пользовались арбатские воришки, промышлявшие в ближайших продуктовых магазинах или подворотнях. Мы часто находили брошенные пустые кошельки. Идти по двору поздним вечером было просто опасно. Мало того, что встречались подозрительные личности, так еще и часто проносились стаи крыс, питавшихся на помойке ресторана Дома журналистов.
В прежнее время знаменитости жили на втором этаже. Третий и четвертый этажи, где расположились дешевые меблированные комнаты, были надстроены позднее, их тоже заселяли всякие творческие личности – ХЛАМ (художники, литераторы, артисты, музыканты). Правда, к 1930-м годам, к моменту переезда тети, там уже обитала публика совсем иного свойства: в основном работники торговли и пролетарии.
Я посещала эту квартиру уже в 1950-х годах. Примерное описание ее есть в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная…» Уборная была и в самом деле одна, по утрам в нее выстраивалась длиннющая очередь с «погаными» ведрами, содержимое которых накапливалось за ночь. Комнатки метров по 10–12, почти в каждой – семейство из двух, трех, а то и более человек. В начале бесконечного коридора почему-то стояла телефонная будка. Подвыпившие жильцы частенько путали ее с туалетом. Тогда начиналось следствие со скандалом. Впрочем, скандалы бывали постоянно: из кухни вечно доносились вопли и ругань.
Тетушка с мужем старались максимально избегать коммунальных дрязг и как можно реже появляться дома. Они уходили рано утром и возвращались после 10 вечера, на кухне только грели чайник и жарили яичницу. Когда тетушка овдовела, она стала присматривать за квартирами своих более обеспеченных знакомых, разъезжавшихся по дачам и командировкам, таким образом отдыхая от коммунальной жизни. По праздникам, когда к соседям приезжали родственники из колхоза и заваливались спать в коридоре, тетушка уходила дежурить на работу.
В конце 50-х в доме сделали капитальный ремонт, коридор уполовинили, оставив всего семь комнат вместо пятнадцати, и умудрились втиснуть в него ванную комнату. Количество жильцов поубавилось, но нравственные качества их не улучшились. Образованная тетушка прозвала квартиру «лупанарием»[15], до того она именовалась «проклятой коммуналкой».
Когда в 1997 году дом снесли, я, проходя мимо, вспомнила игуменью Алексеевского монастыря, на месте которого собирались строить Храм Христа Спасителя, и так же, как она, прокляла место, где остались только развалины: «Никогда здесь ничего стоять не будет!»
Проклятия моего хватило на 25 лет. Недавно узнала, что это место теперь окружает новый забор, и кажется, начинается строительство нового ЖК, который, конечно, будет покрупнее Соловьиного дома.