На палубе барки сидели все обитатели её и прощались с городом, в котором провели тяжёлую, долгую зиму. Им предстоял далёкий путь: всё лето надо было ехать и ехать. Матюшка смотрел на город и удивлялся: он не представлял его себе таким большим. Далеко в воздушной синеве маячат купола церквей, фабричные трубы, высокие здания; на реке видны мосты. Навстречу летят быстрые пароходы, то пассажирские, то буксирные, иные обгоняют барку; на реке кипит жизнь, а барка тихо и плавно плывёт против течения. Справа и слева мелькают здания, потом зачастили высокие фабричные трубы. «Когда же будет конец этому городу, — думает Матюшка, — когда мы будем на воле, где нет ни зданий, ни труб, где будет лес, трава?..»
— Дяденька, — спросил он Кузьму, — а зачем здесь столько этих труб?
— А затем, — ответил Кузьма, — что здесь самое главное фабричное место. Много народу, не одна сотня тысяч народа работает здесь, бедный это люд, плохо живёт, вечно в нужде, в копоти, в огне... Наше, брат, с тобой дело куда вольготнее. Небось, все они захотели бы проехать всё лето на барке.
— А милостыню они всегда дадут, — сказал вдруг Ванька. — Попросишь иного богатого барина, ему лень руки из кармана вытащить; а здешний рабочий, если у него есть последняя копейка, — всегда отдаст.
— Да, ищи помощи не у богатого, а у своего брата, — сказал старый Фёдор. — Свой брат всегда приютит и накормит, потому — понимает.
В разговорах незаметно проходило время. Аксинья между тем состряпала обед. С утра никто ничего не ел. Вынесли на палубу табуреты, положили на них доски, постлали скатерть, разложили ложки. Аксинья поставила большую чашку горячих щей и все принялись хлебать из одной чашки. Не изыскан был обед этих людей: щи со свининой да гречневая каша, а между тем все были довольны. И многие из тех людей, которые копошились на берегу, в дыму, в чаду раскалённых фабричных печей, были бы счастливы иметь такой обед на крыше барки. Многие смотрели с берега на тихо плывшую барку, на кучку людей, мирно обедавших на ней, и в душе завидовали. Многим хотелось на волю, подальше от этого скучного, душного города.
Фабричные трубы начали редеть. К вечеру они совсем исчезли, остались позади; миновали и дачные домики, и наконец открылись давно желанные поля и леса. Громадный мрачный город остался далеко позади, все вздохнули свободной душой. На Матюшку словно пахнуло свежей зеленью родных полей, а Ванька — петербургский нищенка — впервые увидел настоящую, неподдельную природу и смотрел на неё изумлёнными глазами.
В сумерки барку нагнал небольшой пароход. Он был переполнен пассажирами. Но пассажиры эти были особенные. Всё это был бедный, оборванный люд. Рваные шапки, грязные пиджачишки, а лица у всех испитые, помятые. Меж них сидели солдаты с ружьями в руках. Матюшке показалось, что это везут арестантов.
— Это, братец ты мой, бродяжек из Питера вывозят, — сказал Кузьма. — Иной путается без дела, не находит работы, иной сопьётся с горя, начнёт проказить — вот, переловят их и вывозят. Счастье вам обоим, что попали ко мне на барку, могли бы и вас переловить, — добавил Кузьма.
Мальчишкам стало страшно.
— А куда их везут? — спросил Матюшка. — Что с ними сделают?
— Довезут до Шлиссельбурга, а там по этапу отправят на родину. Вот поедем по каналу, увидишь, сколько их там бродит.
— Больше, чем едет на пароходе?
— Чудачок ты! Каждый день их вывозят столько из Петербурга, вот и смекни, сколько их там. Одни идут дальше по каналу, другие бредут назад в Питер. А в Питере их опять поймают, опять посадят на пароход и повезут на родину. Так они и ездят. Их там называют Спиридонами- Поворотами, и сами они так называют себя. А иные остаются на родине.
— Я бы ни за что не побежал с родины снова в Питер, — сказал Матюшка.
— Чего тебе бежать? Дай Бог доехать, а там сиди дома да грызи пироги с морковкой.
Родные пироги с морковкой! Да ведь из-за них стоит ехать на край света. Поевшему, сытому Матюшке при этом воспоминании стало так вкусно, сладко во рту!
— А ещё у нас рыбники едят, дяденька, — сказал он.
— Это рыба-то, запечённая в тесте, да, это тоже вкусная штука. А квасок деревенский, а?
— А морошка-ягода!..
Весело проходило время. Через день барка остановилась у Шлиссельбурга. Впереди широко разливалась река, переходя дальше в широчайшее озеро Ладожское. Направо стоял небольшой скучный город, и немного дальше из воды поднимались грозные, зловещие стены Шлиссельбургской крепости.
— Это, братец ты мой, крепость, — ответил Кузьма на вопрос Матюшки. — Только она теперь не крепость, а тюрьма. Преступников сажают здесь. Страшное место. А мы поплывём меж этой крепостью и городом и въедем в канал. Вот увидишь.
Действительно, вскоре пароход свернул вправо, обогнув город, он въехал в канал и остановился вблизи других барок. Было уже темно. Здесь и заночевали. А наутро Матюшка увидел небывалую картину. На берегу кипела жизнь, суетился торговый люд. Канал широкой рекой уходил вдаль, а по обеим сторонам его то и дело двигались суда: пароходы, баржи, соймы. Но что это? Вон, барку везут лошади. Значит, дальше ехать лошадьми.
Кузьма побывал на берегу и подрядил лошадей. Вскоре их привезли. Это были простые крестьянские лошадки, четыре пары. Они были запряжены лишь в хомуты и чересседельники. Провели в барке новый канат, прикрепили его к верху барки, а в другой конец с лямками впрягли лошадей. Двое парней сели верхами, с длинным кнутом в руках.
— Э-эй! Трога-а-ай!.. — протяжно крикнул вожатый и громко щёлкнул бичом.
— Э-эй! Пошли-и! — подтянул другой.
Лошади напрягаются, канат натягивается, и барка медленно двигается. Потом всё шибче и шибче. Кузьма стоит на руле и правит им, чтобы барка не упёрлась в берег; далеко по берегу бодро идут лошадки, доносится неистовый крик вожатых, понукающих лошадей.
— Эй-эй-эй!..
— Дяденька, а мне можно править рулём? — спрашивает Матюшка.
— Тебе? Отчего нельзя. Вот когда надо сильно удержать барку где-нибудь на реке по течению, ну, там у тебя не хватит сил, а тут дело простое. Держи руль вправо, и барка пойдет от берега. Л мы прихитримся так, чтобы не торчать на руле. Принеси-ка верёвку.
Матюшка принёс. Кузьма поставил руль так, чтобы он отбивал барку от берега, а чтобы не держать его, привязал ручку его к палубе.
— Посматривай изредка, чтобы было в порядке, а торчать тут всё время нечего, — сказал Кузьма. — А теперь надо спуститься вниз и посмотреть, всё ли в порядке. Видишь, грузу много, вода может просочиться.
Спустились вниз и, действительно, нашли немного воды.
— Выкачивай её, — сказал Кузьма. — Лошадям будет легче, барка легче пойдёт.
Оба мальчика бросились на палубу. Здесь с одного боку её стоял небольшой насос. Мальчики налегли на рукоятку и начали качать. Вскоре из барки чрез боковое отверстие полилась небольшими струйками вода.
— Вишь ты, взялись за дело! — говорил Кузьма. — Нуну, не так уж шибко. Отдыхайте помаленьку, не то скоро устанете.
С мальчиков давно уже лил градом пот. Передохнув, они снова принялись за работу и так, с передышкой, проработали до обеда. Воды в барке стало совсем немного. И каким вкусным показался им обед после такой работы! Кузьма съездил на лодке за вожатыми и все уселись на палубе за вкусный обед. Запах душистой гречневой каши — любимой пищи барочников, разносился в стоячем воздухе; слева ширилось бесконечное Ладожское озеро, переливавшееся лёгкой рябью, а с неба лили мягкие, тёплые лучи. Вблизи воды всегда бывает не так жарко.
А потом, после часового отдыха около своих лошадей, мирно жевавших овёс, вожатые сели верхами и снова раздался их крик:
— Эй-эй-эй!
Барка опять поплыла.
— А почему эта река называется каналом? — спросил Матюшка у Кузьмы, когда вся семья сидела после обеда на палубе. — Почему она такая ровная, без загибов?
— Потому она и не река, что прорыта, — ответил Кузьма. — Река сама себе прокладывает ход, выбирает себе более удобное место, потому и извилин много, а канал прорыт людьми. И вода в нём совсем тихая. Канал прорывается для того, чтобы соединить какие-нибудь воды, например воды Невы и Волхова, понял? Вон с той стороны канал называется императора Александра II, а справа — Петра Первого. По тому каналу ходят только плоты, а по этому барки и пароходы.
— А глубок этот канал?
— Ну, не то чтоб очень глубок. Большие пароходы здесь не могут ходить, здесь ходят особые пароходы, плоскодонные, называются трешкоты.
— А зачем, дяденька, было рыть эти каналы, если по озеру можно ехать? Оно ведь совсем недалеко.
— По озеру? Мы всё время поедем вдоль озера, а всё- таки по озеру нельзя. Вон финляндские парусные барки, те ходят, потому — на парусах, а нам надо было бы ехать на буксире. Это куда дороже. А если разыграется буря на озере, то прощай и буксир, и барка, и товар. И сам потонешь. Там, брат, такие бури бывают, что большие морские пароходы — и те иной раз не решаются плавать. Стоят себе на якоре и ждут, пока перестанет буря. Однажды я ехал, так целых три дня просидел на пароходе. Намаялись мы вволю, всё съели, что только на палубе было, начали голодать. На четвёртые сутки решились ехать и едва живы доехали до Свири. Вот какие там бури бывают, особливо осенью. И сколько там несчастий было. Однажды весь пароход разбился. А вот на канале, хоть и дальше ехать, зато тихо, спокойно. И лошадиная тяга, а не буксирная.
Матюшка смотрел на ширившееся вдали озеро, такое спокойное, ласковое, и не мог себе представить тех бешеных бурь, которые на нём иногда разыгрываются. Вдали он заметил на небосклоне длинную чёрную полосу, то был дым парохода, перерезавшего озеро поперёк. В тихом воздухе дым медленно расплывался и тянулся полосой вслед за пароходом на десятки вёрст. Какая торжественная тишина и благодать!
Смеркалось, когда баржа остановилась на ночлег.
— Нынче будем ужинать на берегу, — сказал Кузьма, — потому — в харчеве больно жарко будет ночевать, а на палубе спать будет холодно. Да и люблю я посидеть у костра.
Сошли все на берег, свезли туда дрова, посуду, и вот запылал вскоре костёр. По обеим сторонам его вбили по колу с рогаткой наверху, на рогатки положили перекладину, а к ней повесили над огнём котёл, и началась варка. Незаметно спустилась ночь, и яркие блики от костра пали на воду.
— Что ни говори, а тут веселее, чем в столице, — говорил Кузьма. — Там что в тюрьме, а тут у себя на воле.
— Хорошо тут, Иисусе праведный, — поддакнул Фёдор. — Словно в рай попал. Давно-давно не был я на воле, в деревне.
Вспомнил деревню и Матюшка. Когда-то и он сидел там у костра с мальчиками, пёк в горячей золе картошку. И так же приятно разносился дымок, такие же чёрные тени ложились на ярко-красный ковёр травы.
Сварились щи. Барочники дружно принялись за ужин. Они ели молча, не спеша. Только чавканье челюстей разносилось в ночной тишине. Рядом лошади пощипывали молодую траву. И вдруг из ночной темноты послышался сдержанный кашель. Кто-то, очевидно, подходил.
— Кто там? — крикнул Кузьма.
Все насторожились.
— Не бойтесь, добрые люди! Свой человек, странник. Хлеб да соль вашей милости.
Из мрака вышла маленькая, толстая фигура монаха и приблизилась к огню. В монашеской одежде, с длинным посохом в руках, он казался в освещении костра странным выходцем с того света, но в его толстом, некрасивом лице не было ничего враждебного.
— Благословите погреться.
— Милости просим, — ответил Кузьма. — Как очутил- ся-то здесь?
— Увидел свет вдалеке, думаю, добрые люди греются, и аз, раб Божий, согреюсь у их тепла.
— А по каким делам ходишь тёмной ночью глухими местами?
— По доброму делу хожу, воров ищу. Украли во святой обители, что Александро-Свирскою именуется, мерина чалого. Братия послали искать мерина, вот, хожу и ищу.
— Да как же найти-то его?
— Слухом земля полнится. Указание было на здешние места. А может, и дальше Господь пошлёт.
Говоря это, странник вынул из своей дорожной сумки сушёную рыбу, кусок хлеба и начал закусывать.
— Благовоние-то, благовоние от трапезы вашей разносится, — умильно говорил он. — Видно, Господь благословил вашу скромную трапезу.
— Если вкусно, поешь, — предложил Кузьма.
Монах не заставил себя долго ждать и принялся усердно хлебать щи. Ему так хотелось поесть горячего.
— Да ведь они с мясом! — вдруг сказал Фёдор.
— В пути сущему и мясное подобает, — ответил странник. — Я сотворил над ними святую молитву, оне стали как бы постнее.
...Когда я был свободный мальчик, Не знал я горя, ни забот!..
Вдруг донеслось из темноты громкое пение.
— Эге! Должно быть, господин Спиридон-Поворот подходит на наш огонь, — сказал Кузьма.
— О Господи! Грешники нераскаянные! — набожно вздохнул монах.
Из темноты выплыла фигура молодого парня. Он шёл, засунув руки в карманы брюк, босой, оборванный; безусое круглое лицо его было помятое, испитое.
— Здравия желаю господам почтенным, купцам смиренным! — громко воскликнул бродяжка.
— Чего тебе надо, милый человек? — спросил Кузьма.
— Ни золота, ни серебра, а водки с полведра да кусочек хлебца на закуску, вот и сыт буду. Позвольте погреться.
— Что ж, грейся. Огня не жалко.
— На тебе Боже, что мне негоже. Ну, спасибо и на том. Л поесть и впрямь охота, дяденька.
— Поешь, поешь, чем Бог послал, — сказал Кузьма и отдал ему остатки щей.
Бродяга жадно набросился на них.
— Откуда, куда шествуешь? — спросил монах.
— Иду с родины, святой человек, и прямо в град-столицу. Поклон от тебя ей снести хочу.
— Не надо. Л зачем идёшь-то туда?
— А что делать-то здесь? Мне здесь места нет. Надо же деваться куда-нибудь. Без меня там давно соскучились.
— Вестимо. А давно идёшь?
— Две недели. Да вот беда-то: исхарчился да оборвался. Медвежью шубу оставил в Питере на сгубу, лакированные ботинки лежат в починке, за бархатный пиджак отдал ровно пятак, а плисовые брюки ношу просто от скуки. Хоть рваные, да свои.
Балагурство бродяжки забавляло барочников. Матюшка впервые увидел близко таких людей, о которых ему всегда говорили самые страшные вещи. Ничего страшного. Человек как человек. Очень оборван, босой, нищий, и всё время смеётся.
— А не видал ли ты где, милый человек, мерина чалого? — спросил монах.
— Мерина чалого? Много их видал, по белу свету бродивши.
— Да не про всякого мерина я тебя вопрошаю, а про того, который во святой обители был украден.
— А разве у него на лбу написано было, что он из святой обители?.. Вот по тебе видно, что ты оттуда, а скотину как узнать? Тавро на нем есть, что ли?
— Вот то-то и оно-то, что тавро есть: на правой лытке выжжено.
— Поди ты, дурак я какой! — воскликнул насмешливо бродяжка. — Много видел меринов чалых, а ни одному на лытку не посмотрел. Ин, быть по-твоему: как только увижу чалого мерина с тавром на лытке, сразу прибегу сказать тебе, святой человек!
— О Господи! — вздохнул монах. — И всё-то вы шутите, грешники нераскаянные. Сами никакой беды не знаете и чужой не понимаете. Грех вам, грех.
Но бродяжка не унимался, и долго раздавалось у костра его балагурство. Потом барочники поехали на барку, на ночлег. Кузьма отпустил возчиков, с тем чтобы на утро были свежие лошади. Монах и бродяжка расположились ночевать у костра. Костёр горел всю ночь.
Утром монах заварил чай в своём котелке, достал сахар и сушёную рыбу из своей сумки и угостил ими бродяжку. И когда барочники проснулись, то странных людей уже не было. Приехали новые возчики, и на свежей смене лошадей барка поехала дальше.
К полдню барку нагнал трешкот. Это был плоский, широкий пароход, со множеством окон, похожий на дом; он был переполнен пассажирами. Навстречу, по другой стороне канала, то и дело проходили барки, нагруженные разным товаром. Из далёкой глуши они везли товары в Петербург.
— А что такое везут оне, дяденька? — спрашивал Матюшка.
— Мало ль чего! Рыбу живую везут, лес, скипидар, смолу, дёготь, масло, руду, камень... Везут всё, чего нет в Петербурге. А из Петербурга повезут то, чего нет в провинции, как, например, мы —лампадное масло.
— А куда мы столько везём его? Много ли для лампадки масла надо? — допытывался Матюшка.
— Чудачок ты, — смеясь, ответил Кузьма. — Для одной лампадки масла немного надо, да лампадок-то много. Ведь наше масло по всему Северу разольётся, и вплоть до Соловецкого монастыря дойдёт. А всякому надо. Вот сейчас на Свири у монастыря мы сгрузим десять бочек: там уже будут ждать нашего приезда; в селе Вознесенье на Онежском озере бочек, поди, полсотни возьмут; в Вытегре тоже, а остаток в Вологде оставим. Купцы покупают у нас бочками, а продают пудами да фунтами, так масли- це-то наше и разольётся по всему народу, понял?
Матюшка понемногу начал представлять себе эту громадную торговлю, производившуюся водным путём между далёкими северными странами и столицей. По этим каналам, как по жилам, текла кровь в сердце страны, этой кровью страна и жила. И представилось ему, что, работая на барке, и он делает не маленькое дело. Уж куда лучше, чем сидеть в лавочке да обвешивать покупателя.
Изредка на берегу встречались деревушки и сёла. Какими крошечными казались они в сравнении со столицей! Но зато как дороги были они для сердца Матюшки. А Ванька, впервые видевший деревни, удивлялся новому зрелищу. Неужели в таких маленьких серых избушках живут люди? Нищие они, что ли?
Тихо подвигается барка вперёд; остановится лишь у какого-нибудь села, где надо сменить лошадей да закупить провизию, а ночлег в любом месте, где застала ночь. Через несколько дней барка достигла того места, где Волхов, широко разливаясь, впадает в Ладожское озеро. Здесь стоит небольшой городок Новая Ладога, невзрачный, зато очень бойкий по торговле. На набережной видны гостиницы, постоялые дворы, дальше лавки, а на канале бесконечное множество судов разных видов и величин, и плотов. Новая Ладога является центральным местом для остановки судов, идущих с четырёх сторон: из Петербурга по каналу Александра II; по Ладожскому с северо-западного побережья его; с Волги по Мариинской системе через Онежское озеро, Свирь и Свирский канал; и по Волхову с Вышневолоцкой системой каналов. Кроме того, по реке Сяси, впадающей выше Волхова, системе Тихвинской. Все эти суда, достигнув Новой Ладоги, останавливаются здесь иногда для перегрузки, а прежде всего для того, чтобы переправиться через Волхов. А переправа эта далеко не легка, потому что Волхов здесь очень широк и глубок.
После остановки своей барки Кузьма со старым Фёдором сошёл на берег за припасами. Вскоре Фёдор вернулся и привёз на лодке несколько больших пуков тростника. Мальчики подняли их наверх.
— Для чего это, дедушка? — спросил Матюшка.
— Для работы, — отвечал Фёдор. — Не всё ж сидеть без дела. Буду корзины плести и вас научу. Вот увидите. Этот тростник растёт на самом Белом озере, и далеко он расходится. Видали деревянные стулья с плетёным сиденьем? Вот из этой травы сделаны.
Барок накопилось очень много. В ожидании очереди для переправы через Волхов Кузьма отпустил мальчиков на берег. В сравнении с Петербургом городок показался мальчикам ничтожным и маленьким. «Уж лучше жить в деревне, чем в таком-то городу», — решил Матюшка. Тем не менее мальчики бродили по городу несколько часов, накупили себе гостинцев, которыми все время и угощались, и к вечеру вернулись на барку. А наутро к барке подплыла большая остроносая лодка. В ней сидело несколько крестьян. Они взяли в лодку канат, прикреплённый одним концом к барке, и повезли его к Волхову. Началась переправа.
На расстоянии нескольких сажен друг от друга на реке находятся плавающие буйки. Они идут по прямой линии к противоположному берегу и каждый прикреплён ко дну крепким якорем. Лодка поплыла к правому буйку и, по мере приближения к нему, разматывала канат. Достигнув буйка, лодка остановилась. Гребцы продели канат через кольцо, находящееся наверху буйка и начали тянуть канат. Барка медленно начала отделяться от берега и приближаться к буйку. Когда она подошла к нему совсем близко, крестьяне закрепили её другим канатом, а прежний опять потащили к следующему буйку. Когда они укрепили там канат, Кузьма на своей лодке отцепил удерживающий барку канат, и она поплыла к следующему буйку. Там её опять задержали. Так, переходя от буйка к буйку, барка переплыла весь Волхов и, достигнув другого берега, вошла в Свирский канал, который начинается тут же. Полдня ушло на эту переправу. За переправу барки Кузьма заплатил три рубля, это — обыкновенный заработок местных крестьян. Иногда эту работу выполняют буксирные пароходы, и это возбуждает большое неудовольствие местных крестьян, лишающихся своего исконного заработка.
Свирский канал ведет прямо в реку Свирь и также идет вдоль берега Ладожского озера. Сразу же впрягли лошадей в барку, натянули канат и при криках вожатых: «Эй-эй-эй!» — барка поплыла дальше.
К вечеру подул с севера холодный ветер. Небо обложилось тучами. Лошадям стало тяжелее тащить барку против ветра. На Ладожском озере показались белые барашки на верхушках волн, оттуда доносился глухой шум.
— Быть непогоде, — сказал Кузьма, глядя на помутневшее небо. — Если за ночь ветер не переменится, разыграется на море буря, и плохо будет пароходам. И нам будет убыточно, потому что не так скоро поплывем против ветра. Вишь, море-то разыгрывается.
— Да, ведь это озеро, а не море, дяденька, — поправил Матюшка.
— Вестимо — озеро. Да здешние-то прибрежные жители все называют его морем. Потому — уж очень велико оно. В длину оно 180 верст, а в ширину — 120, а бури здесь бывают не хуже морских. Вот поэтому и называют это озеро морем. Люди и боятся его, и любят его, потому кормит оно все прибрежное население. Рыбы в нем всякой много, даже тюлень водится. На другой стороне отсюда есть большие острова, а на них монастыри стоят: Валаамский, Коневецкий. Вот, брат, каково это озеро!
Как сказал Кузьма, так и случилось. К ночи действительно разыгралась на озере буря. К концу дня ещё можно было видеть издали громаднейшие валы, словно холмы, подымавшиеся кверху и двигающиеся один за другим; слышны были удары волн о берег, но дождливые сумерки закутали неясной пеленой весь Божий мир, и только шум бури да вой ветра раздавались в спустившейся ненастной ночи. Барка заночевала.
Всю ночь ревела и бесновалась буря. В харчеве было шумно. Даже в канале барка покачивалась. «А что-то делается на средине озера в такую пору, — говорил Кузьма. — Не дай Бог, если там судно есть!» Настало ненастное, дождливое утро. На озере творилось нечто ужасное. Валы, в несколько сажен высотой, подымались вверх, как исполинские чудовища, и сразу падали вниз, в пропасти, а вместо них появлялись новые, такие же мощные, такие же дикие. Шум и рёв не прекращались. Несмотря на погоду, барка поплыла дальше и вскоре достигла устья реки Сяси, впадающей в то же Ладожское озеро.
— Вот видишь эту реку, — говорил Матюшке Кузьма, — поедешь по ней — в неделю будешь на Волге. Потому что в неё впадает река Тихвинка; поедешь ты по этим двум рекам конной тягой, а из Тихвинки проведён Тихвинский канал к верховью реки Чагодощи. А как въехал ты в эту реку, тут уж не нужно тебе никакой тяги, потому что поплывёшь по течению. Становись на руль и правь: течение само понесёт барку. Из Чагодощи ты въедешь в Мологу, а Молога влилась в Волгу. Вот, если на будущий год опять очутишься в Петербурге, приходи: поедем этим путем. А нынче нам дорога дальняя... к самой Северной Двине.
Уныло плелись лошади по скользкому берегу, медленно плыла против ветра барка. И только поздно вечером добрались до устья реки Свири, впадающей в Ладожское озеро. Ладожские каналы остались позади. Буря начала стихать, но в темноте нельзя было ничего разобрать: где, на каком месте остановились. И только когда настало утро, тихое, спокойное, солнечное, Матюшка увидел широко разлившееся устье реки, а на берегу небольшое селение. Дождь, ливший сутки, переполнил реки и ручьи, они нанесли в озеро массу воды; так как ещё и весенняя вода не успела совсем уйти, то избыток воды затопил не только ближайшие берега, но и всё селение. Жалкие домики стояли наполовину погружённые в воду, кое-где были заколочены окна, жители ходили по мосткам. Старинное русское селение Сермакс, стоящее в устье Свири, носило унылый, печальный вид. Оно имеет очень важное торговое значение, как остановочная станция для барок, пароходов и трешкотов, но вид селения, построенного на низком берегу, очень жалкий.
На другой день буксирный пароходик прицепился к барке и на канате потащил её против течения по Свири. Потянулись низкие покосные берега, кое-где затопленные деревни. Потом берега начали возвышаться. У небольшого городка Лодейное Поле, основанного Петром I, который построил здесь верфи для постройки судов, давно уже не существующие, высоко поднимаются кверху песчаные берега, поросшие жидкими соснами. Один берег песчаный, другой — лесистый, и лес этот уходит, кажется, на сотни вёрст. На берегу у Лодейного Поля стоит деревянная, на козлах, пристань: здесь останавливаются большие ладожские пароходы. Они приходят сюда два- три раза в неделю и вносят оживление в убогую жизнь захолустного города. Перед приходом парохода жители выходят к пристани и ждут, когда, наконец, послышится отдаленный рёв парохода и замаячит в темноте его фонарь. Но барка прошла мимо этой пристани и спустя несколько вёрст остановилась у пристани Александро-Свир- ского монастыря. Здесь барку уже поджидали монахи. Кузьма выдал им десять бочек масла, получил деньги, и после небольшого отдыха барка поплыла дальше.
Река Свирь вытекает из Онежского озера и впадает в Ладожское. Длина её не более двухсот вёрст. Онежское озеро, принимая в себя множество рек и ручьев, избыток своих вод выливает через Свирь в Ладожское озеро, а то, в свою очередь, через Неву выливает избыток своих вод в море. Таким образом, Нева является естественным продолжением Свири, истоком всех вод северо-восточного бассейна. Но Свирь значительно шире Невы и течение её быстрее. Кое-где её суживают горы, поросшие лесом, в таких местах Свирь очень красива; кое-где на ней встречаются большие пороги, и во время засухи большие пароходы проходят эти места с большим трудом. Навстречу плывут плоты и барки, сзади обгоняют пароходы, мелькают берега то низменные, то возвышенные, лесистые, виднеются села, старинные церкви и часовни, а барка, борясь с течением, медленно продвигается всё вперёд и вперёд. На палубе сидит Фёдор и, грея на солнце свои старые кости, плетёт корзины одну за другой. Матюшка и Ванька присматриваются к его искусству, учатся и уже умеют сделать остов корзины — самое главное. Трудное ещё дело — заплетать концы прутьев так, чтобы их не было видно, но ведь времени для обучения этому у них много. Но дед умеет плести не только корзины, он плетёт и лукошки, и ранцы, и сеялки. «Учись, — говорит он Ваньке, — будет тебе заработок на всю жизнь, и бросишь свою нищенскую долю». И Ванька, а за ним и Матюшка усердно учатся новому делу. А на крыше харчевы сидит белая Машка и любуется берегами и широким простором вод.
Через несколько дней барка достигла села Вознесенья, расположенного у самого истока Свири, на Онежском озере. Громадное село, значительно превосходящее маленькие уездные городки этого края, спускается с горы к озеру; масса домов, масса лавок, внизу пароходная пристань и множество всевозможных судов. По своей торговле село Вознесенье занимает во всем крае первое место. Из разных мест сюда стекаются товары и расходятся во все стороны. И если нужен какой-нибудь товар для губернского города Петрозаводска или для отдалённого городка Повенца на севере Онежского озера, то за товаром обращаются к Вознесенским купцам. Поэтому и Кузьма продал здесь несколько десятков бочек своего масла, а Фёдор всё, что успел наплести за неделю, продал торговцам и закупил новую партию тросты.
От самого Вознесенья начинается новый канал — Онежский. Он идет вдоль всего южного берега Онежского озера и кончается на реке Вытегре, соединяя, таким образом, эту отдалённую реку со Свирью. Простояв более суток, барка вошла в канал и посредством конной тяги поплыла дальше.
На Онежском озере бывают бури похуже ладожских, но озеро в тихую, спокойную погоду было спокойно и играло на солнце всеми переливами перламутра. С верха барки, плывшей по каналу, все время видна была необъятная, искрящаяся озёрная даль.
— Это озеро тоже не малое, дяденька? — спросил Матюшка.
— Конечно, не малое, — ответил Кузьма. — В длину оно будет не больше Ладожского, зато поуже. Самое широкое место здесь вёрст, поди, сто, зато берега такие извилистые, в особенности на севере, поближе к корелам, что редко где и найти столько заливов и губ. Там что ни верста, то губа. А рыбы в озере больше, чем в Ладожском. Уж супротив Онежского сига да лосося никто не устоит. С карельской стороны озера, стало быть, с западной, идут вдоль озера горы, много там всяких камней и металлов, и мрамор есть, и железные и медные руды, а с восточной стороны — невидимая силища лесов. Медведь в этих лесах сам хозяин с медведицей. Деревни там редки. На левом берегу живут корелы и русские, а на правом только русские.
— А что за народ — корелы, дяденька?
— Корелы? Ничего народ. Хороший. Корела от русского иной раз и не отличишь, потому — схожи очень. Православные они тоже. Только, вишь, они — финского племени, а мы — славянского. Ничего, живут дружно с русскими, трудолюбивы, трезвы, а честны страсть как. Ничего у тебя никогда не украдут.
— А города у этого озера тоже стоят, дяденька?
— Как же. На левом берегу будет тебе губернский город Петрозаводск — Петр I основал его. А губерния-то вся называется Олонецкой, от маленького городка Олонца, где Петр I лил пушки. Этот городок будет левее, вглубь Карелии. На самом северном конце озера стоит город Повенец — «всему миру конец», на правом берегу — Пудож — глухой город, и ниже — Вытегра, куда мы плывём; а около сёл и деревень по берегам озера разбросано — и не перечесть.
Кузьма многое знал, так как много ездил по белу свету. В разговорах незаметно проходит время, барка спокойно подвигалась вперёд и в три дня проплыла весь канал. Он кончился у реки Вытегры, в том самом месте, где на ней стоит древнерусский город Вытегра. Здесь барка должна была выгрузить больше половины своего груза. Эта разгрузка заняла немало времени. Пока рабочие выкатывали бочки на берег, мальчики пошли бродить по городу. Этот город был совсем не похож на прежние, которые они видели. Несколько церквей старинной русской архитектуры украшали город. Вспомнилась Матюшке и его церковка в родном селе на Двине, небольшая, деревянная, с плоской шатровой крышей и восьмигранной башней. Для Ваньки же, петербургского уроженца, здесь всё было ново. Мальчики побывали на базаре, где кишмя кишел народ и шла торговля всякой всячиной; сколько в этих лавчонках было нарыто всякого добра! Здесь было всё, нужное для крестьянства: и железные изделия, и деревянные, и лыковые... Матюшка увидел здесь то, что было дорого его сердцу, что напоминало ему его родную деревню. Несколько минут стоял он перед коровьим бота- лом (колокольчик) и вспоминал его печальный, металлический звук, раздающийся в ночном пастбище. Жива ли их Рыжоха, которая носила на шее такое ботало? А вот лыковый кошель для сена... берестяной ранец... лапти... Что это надето на голове у этой бабы? Да ведь это узорный кокошник с шитьём, такой же, какой носят в его деревне. Матюшка уже начинал чувствовать себя на своей родине, хотя до родины было ещё далеко, очень далеко.
Через два дня барка кончила разгрузку. Она облегчилась более чем на половину и поплыла дальше вверх по Вытегре. И хотя течение было здесь сильное, и порогов было в изобилии, тем не менее лошадки уже не с таким трудом тащили её. Воды в барку насачивалось меньше.
Река Вытегра вытекает из озера Маткозера и, пройдя ПО вёрст, впадает в Онежское озеро, но судоходна она лишь на 75 вёрст. На последней версте от неё ведёт канал Мариинский, соединяющий её с речкой Ковжей. Так как Вытегра очень мелководна, то на всём судоходном пространстве её устроены шлюзы, задерживающие и собирающие воды. Таких шлюзов на ней около тридцати. Матюшка удивился, увидав впервые, что они подъехали к каким-то воротам. Казалось, тут и пути конец. Двойные ворота выступали острым углом вперёд и были наглухо заперты. Поверху ворот как по мосту проходили люди. А дальше по реке виднеются опять такие же ворота.
— Это шлюз, — объяснил Кузьма. — Он запирает воду, чтобы можно было проехать по мелкому месту дальше. Видишь, впереди такие же ворота, их откроют и напустят нам воды в этот прогалок, потом откроют первые ворота, когда воды будет довольно и впустят нас, так мы и пройдем. А дальше пойдут такие же шлюзы. Вот тут-то задержка и есть.
Подоспели сзади еще две барки, и тогда ворота шлюза открыли. Открывают их большими воротами-лебедками, находящимися на берегу.
Шлюз представляет из себя плотину, посреди которой устроены двустворчатые ворота. Они плотно заперты. В верхней половине каждой створки находится по окошку, плотно задвинутому железной заслонкой. Когда требуется выпустить или впустить воду, заслонки эти подымают винтом вверх и в открытые окна вливается вода. Когда резервуар достаточно наполнен водой, открывают ворота для прохода барки. От каждой створки идет к берегу железная цепь, ее тянут большим железным воротом, находящимся на берегу. Ворота скрипят, тяжело открываются под давлением воды, а закрываются они особыми рычагами, деревянными или железными, прикреплёнными к каждой створке рядом с цепью. Благодаря такому устройству ворот воду можно держать всегда на необходимой высоте.
Открылся шлюз, и барка плавно пронеслась дальше. Шлюз сейчас же заперли. Зато открыли окошки во втором шлюзе, и вода полилась в резервуар; когда он наполнился, открыли ворота и барка пошла дальше. И так, перебираясь от шлюза к шлюзу, барка прошла всю Вытегру и добралась до Мариинского канала. Прежде этот путь вёл окольным путем на озеро Маткозеро, но потом был сокращён этим каналом. Длиною он в восемь вёрст, и в начале и в конце стоят шлюзы. По каналу ходят даже пароходы. Канал этот — главная соединительная сеть бассейнов Волги и Ладожского озера. Минуя последний шлюз, барка вошла в реку Ковжу. Тут уже надо было ехать по течению, поэтому конная тяга кончилась. Кузьма стал на руль, а мальчики и Фёдор, где надо было, подпирались шестами. Но и по Ковже, хотя она протекает на расстоянии сто верст, построен ряд шлюзов, чрез которые надо было пройти.
— Скоро увидим Белое озеро, — сказал как-то Кузьма. — А там уже недалеко до Вологды.
Ковжа впала в Белоозеро. Но по озеру плыть баркам нельзя, так как оно очень бурно. На нем всегда гуляют северные ветры, а берега мелки. Поэтому вдоль всего южного берега его проведён канал, называемый Бело- зёрским. Из Ковжи барка вошла прямо в канал, и опять запрягли в неё лошадей, опять вожатые понукают своих лошадок криком: «Эй-эй-эй!..» Слева ширилось и искрилось все время Белоозеро, знаменитое своей рыбой, преимущественно снетками.
— Против Белозёрского снетка равного нет, — говорил Кузьма. — Он совсем белый, нежный и вкусный. Далеко он расходится по России. Жаль, теперь не пора, иначе взял бы я несколько бочек его. И другой рыбы тут много. Много добра приносит это озеро людям. Морскую траву отправляют отсюда на барках во все страны. Известные плетельщики из Боровичей, которые возят свою мебель и корзины даже в столицы, отсюда получают эту траву.
Белоозеро имеет в окружности почти сто вёрст. Оно окружено плоскими, почти низменными берегами, большей частью луговыми. Нет в нём красоты Онежского озера: оно уныло и однообразно-тоскливо. Много в нём мелей и подводных камней, затрудняющих судоходство. В него вливаются реки Ковжа и Кема, а вытекает Шексна. На Белозёрском канале стоит старинный русский город Белозёрск, уездный город Новгородской губернии. Теперь это центр для торговли как белозёрскими товарами, так и привозными.
Из канала барка вышла прямо в верховья реки Шексны. А Шексна уже приток Волги. Как недалеко Волга! Недельку проплыть, и уже в Рыбинске. А там по Волге плыви вплоть до самого Каспийского моря. Таким образом, эти реки, речки и каналы соединяют два громадных водных пространства: Балтийское море и Каспийское. Но путь барки был иной: ей надо было взять левее и добраться до Сухоны, притока Двины. И вот барка понеслась по течению Шексны.
Шексна имеет в длину 400 вёрст. Вначале она мелководна, потом идут пороги, но судоходство на ней беспрерывное. При впадении её в Волгу стоит город Рыбинск, куда направляются товары со всех сторон. Поэтому Шексна имеет громадное значение в торгово-промышленной жизни государства. Проплыв около полусотни вёрст, барка вдруг свернула влево, в канал, по которому должна была достигнуть озера Кубенского, из которого берет начало река Сухона. Канал этот был началом других каналов, известных под общим названием системы принца Виртембергского.
— И сколько тут этих рек и каналов, — рассуждал Матюшка, — ввек не запомнишь.
— А я помню и знаю все, как свои пять пальцев, — сказал Кузьма. — Смотри, брат, учись и запоминай, пригодится, если захочешь быть барочником. Вот этот канал называется Токорским, дальше идет озеро Сиверское, потом Бабье, Заулонское, Кишемское, река Иткла, Благовещенское озеро, река Порозовица и, наконец, озеро Кубенское. И все это соединено каналами, которые и называются одним именем: система герцога Виртемберг- ского.
Матюшка смотрел и учился и старался запомнить. Но нового здесь ничего не было. Каналы были очень недлинные, не более 5-10 вёрст, озёра тоже, в день барка проходила бы по нескольку таких каналов, если б не постоянные шлюзы, преграждавшие ей путь. Но несказанно удивляло Матюшку то, что каналы казались выше окружавшей земли. Все время он смотрел на поля как будто сверху. Земля, вырытая из каналов, составила искусственные, высокие берега его, вода в канале поднялась до самого края этих берегов, почему и весь уровень воды в канале был выше земли.
Пробираясь чрез шлюзы и плотины, барка медленно подвигалась вперед лошадиной тягой и наконец вошла в быструю и извилистую реку Порозовицу, по течению которой и достигла озера Кубенского. Каналы кончились. Это озеро длиной более шестидесяти вёрст очень бурное, и суда проходят ближе к берегу, но здесь конная тяга прекращается, и барка перерезает озеро подтягиваньем посредством каната с одного буя к другому. Ширина озера не более десяти вёрст.
— Это озеро знаменитое, — говорил Кузьма. — Есть на нем острова, а на одном из них стоит церковь. Предание такое есть, будто построили церковь во имя одного святителя на одном островке, а она за ночь взяла и перенеслась сама на другой, соседний. Опять перенесли её на прежнее место, и опять она очутилась на другом островке. Бились-бились люди, сколько ни переносили церковь — ничего не помогает. Наконец оставили её в покое, а на том месте выстроили новую часовню в честь другого святителя. Так с тех пор эти два островка и называются «Двумя святителями». На одном из островов стоит Спасо-Каменный монастырь, а близ его есть такие чудесные камни, каких я нигде и не видал. Говорят, они от древности остались, вроде столов каких, или могил. Чудное это озеро.
Перерезав озеро поперёк, по самому краю его, барка вошла, наконец, в реку Сухону, приток Двины. По этой реке можно было бы уехать прямо в Белое море, но Кузьме надо было сдать свой товар в Вологду, поэтому, проехав несколько вёрст, барка свернула в приток Сухоны, реку Вологду, и остановилась у самого города.
Пока Кузьма возился с продажей своего товара и разгрузкой барки, мальчики беспечно бродили по городу и, зная, что скоро придётся расставаться с баркой, беседовали о своей будущей судьбе.
— Вот, ты поедешь домой, тебе отсюда близко, а со мной что станется, куда я денусь? — говорил Ванька.
— А пойдём вместе с Фёдором, — решил Матюшка.
— Да возьмёт ли он?
— Возьмёт! Чего не взять. Ему одному скучно будет.
— Надо попросить. А с тобой нельзя идти?
— Со мной? В деревню? Я и сам не знаю, как меня встретят там, — с грустью ответил Матюшка. — Если б я был хозяин — иное дело.
Ванька печально поник головой.
— А может быть, дядя Кузьма возьмёт с собой, — сказал он.
— Может, и возьмёт. А жалко. Тогда уж, брат, больше не увидимся.
Печальные были мысли обоих мальчиков. Им предстояла разлука, они же так подружились и сошлись. Матюшка любил Ваньку, как спасенного им ребёнка, а Ванька его, как спасителя, как хорошего друга, товарища. Но когда он сказал о своей беде Фёдору, тот задумался, а потом сказал:
— Ну, что ж, детка. Пойдём со мной, коли некуда деваться. Будешь мне вместо сынка на старости лет. Найдётся приют и дело, не бросать же тебя на нищую долю. Так и быть, если Кузьма не захочет взять тебя к себе, я возьму.
На этом и решили.
А через несколько дней решено было ехать за новым товаром на Сухону.