Путешествие по каналам было закончено. Барка благополучно доставила товар до места назначения. Кузьма получил свой заработок и щедро наградил всех товарищей по путешествию. Несколько дней барочники отдыхали и приводили в порядок барку, приготовляя её для дальнейшего путешествия.

— Теперь поедем на Сухону, за новым товаром, за дёгтем, скипидаром, смолой, — сказал Кузьма.

— А куда его девать станете, дяденька? — спросил Матюшка. — Опять в Петербург?

— Можно и в Петербург. Да ещё рано. Самая середина лета. Успею съездить на Волгу. Там у меня хороший покупатель есть. Продам скипидар там, а нагружусь мукой да хлебом, и уж поздней осенью приеду в Петербург.

— А какой дорогой, дяденька?

— Да всё той же. Через озеро Кубенское въеду в Шексну, по ней до Волги. По течению будет. А оттуда можно и чрез Тихвин ехать, а лучше будет опять по Шексне, потому что только по ней одной придётся идти против течения, а там всё по течению. Только по каналам потащат лошадки, а по Свири да по Неве вода сама понесёт. Ну, завтра в путь.

Наутро барка отцепилась от берега и поплыла по течению вдоль реки Вологды. Кузьма стал на руль, мальчишки и Фёдор отталкивались длинными шестами. Прощай, Вологда, старинный русский город! Быстро скользит по воде пустая барка, и чем дальше, тем скорее. А как вышли на Сухону, тут уж большая вода. Тут только посматривай, чтобы не попасть на камни. Но Кузьма знает все опасные места и все условные знаки — буи, указывающие путь. Он стоит на высоком помосте, зорко смотрит вперед и правит рулем. Барка несётся, как птица.

— А что будет, дяденька, если барка наскочит на пороги?

— А то и будет, что может разбиться. А если на мель сядет, тогда созывай народ, чтобы спихнуть её, или же жди паводка, чтобы поднял её. Да здесь ничего, воды много. Вот по Тверце плохо ездить, там мелей много. Наплачешься. Одно лето сидел там на мели. А тут-то с Божьей помощью проедем.

— А зачем эти буи тут стоят?

— Буи показывают дорогу. Белый буй — глубокое место, красный — камень или мель, стало быть, остерегайся. На воде, небось, тоже свой порядок есть.

Скоро Матюшка понял все условные знаки, и так как был крепкий мальчик, то мог по временам заменять Кузьму на руле. И когда Кузьма обедал, Матюшка правил рулём. Но зоркий глаз Кузьмы не покидал реки, и часто барочник кричал снизу своему рулевому:

— Руль направо!.. Левее!.. Прямо!..

Днем барка безостановочно шла, а на ночь останавливалась. Для этого Кузьма заранее, задолго до заката выбирал подходящее для ночлега тихое место, потому что остановить барку на быстрой воде было не так легко. На третий день барка, миновав одно большое селение, остановилась у берега, на котором среди леса возвышались какие-то неуклюжие строения. Это и был скипидарный завод.

— Ну, братцы, помогайте последний разок, — сказал Кузьма. — Дальше не поедем.

— Отсюда-то и мне недалеко до моей родни, — сказал Фёдор.

— Ты-то дойдёшь. А вот Матюшку надо будет отправить на плотах, что ли? Эх, и трудно ж мне будет без вас. Придётся работника нанимать, не то и двух.

Началась нагрузка барки. Тяжёлые бочки, наполненные скипидаром, дёгтем, смолой, рабочие вкатывали по мосткам в барку и устанавливали на дне. И когда было принято определенное количество груза, барка собралась в обратный путь. Буксирный пароход стоял и пыхтел, готовый ежеминутно везти тяжёлую барку против воды.

Кузьма снял шапку.

— Ну, братцы, прощайте! — сказал он. — Спасибо вам за дружбу да за помогу!.. По-христиански жили, по-доб- рому и расстанемся... Не поминайте лихом.

В голосе его звучали слёзы.

Все земно поклонились ему и хозяйке.

— Спасибо тебе, Матвей, за службу. Был ты хорошим пареньком. Сделал я тебе что мог: довёз до этого места, а отсюда прямая дорога, доедешь на плотах. Дядя Фёдор покажет. Жалко, брат, мне тебя... Полюбил я тебя...

Матюшка горько плакал.

— А скажу я тебе вот что, Матвей. Если захочешь опять ехать со мной, напиши мне письмо. Пришлю я тебе денег на дорогу и указание всякое дам, а ты приезжай. Сделаю тебя хорошим барочником. Ладно, что ль?

— Ладно, дяденька, ладно... Спасибо!.. — ревел Матюшка.

— И тебе, дядя Фёдор, спасибо. Пиши, коли ежели что надо будет. Ну, будь здоров.

Они расцеловались.

— Спасибо тебе, кум, приберёг ты меня, ввек не забуду, — говорил Фёдор.

— Ну а ты, малыш? — обратился Кузьма к Ваньке. — Идёшь, что ли, с дедом.

Ванька стоял в стороне ни жив ни мёртв, бледный, испуганный.

— Ну, чего струхнул? Прощай, что ль!

Ванька громко зарыдал.

— Да ты что, с ними пойдёшь аль на барке хочешь, — допытывался Кузьма. — Уж, если хочешь — возьму, так и быть. Поедешь обратно в Петербург, на барке проживёшь. А не хочешь — неволить не буду, иди с ними.

Бедняжка не знал, на что решиться: оставаться на барке или идти с Фёдором. Ему больно было расставаться с Матюшкой, тоска щемила сердце. Он молчал и недоумевающе переводит глаза с хозяев на своих товарищей.

— И то сказать, касатик, — вмешался Фёдор, — на барке лучше тебе будет. Кузьма тебя не обидит, будешь помогать ему; научился ты плести корзины, зимой тебе заработок в Питере будет... К делу пристройся... Л здесь у меня что тебе, сиротинушке, делать? Поезжай уж с хозяином, поезжай!

— Ну, едешь, что ль? — ласково ободрил его Кузьма.

— Поеду, дяденька... Спасибо!.. Прощай, Матюшка, а-а!.. — ревел Ванька.

Друзья расцеловались.

Потом Фёдор и Кузьма поклонились друг другу в ноги, Матюшка тоже бухнул в ноги, после этого оставшиеся сошли на берег. Кузьма махнул рукой по направлению парохода, тот запыхтел, свистнул. Канат начал натягиваться... Барка незаметно стала отдаляться от берега.

— Не забывай, Матвей, что я тебе сказал, — крикнул с барки Кузьма. — Приезжай, если охота будет... Непременно... Прощайте!

Фёдор и Матюшка стояли на берегу, сняв шапки. Матюшка с глубокой грустью смотрел на удалявшуюся барку. Ему казалось, что это удаляется его родной дом, в котором он так долго жил с хорошими родными людьми. Прощай, Кузьма, прощай, Ванька, прощай, милая, родная, неуклюжая барка!.. И по лицу его текли крупные слёзы.

— Одни мы с тобой остались, родной, одни... — шепчет старый Фёдор и ласково гладит своей мозолистой рукой волнистые волосы Матюшки.

По узкой лесной тропинке, извивающейся вдоль берега Сухоны, идут два человека: старый и малый. В руках посошки, за плечами — берестяные котомки. Идут не спеша.

— Просто диву дашься, — говорит старый Фёдор. — Давно был я здесь, лет, поди, десять прошло, а ведь ка- жинный загиб, кажинное дерево помню. И приятно таково на душе. Родное место потому.

— А долго, дедушко, нам идти? — спрашивал Матюшка.

— Не. Завтра к ночи будем на месте.

К полудню путники выбрали местечко на берегу и расположились обедать. Котомки их были наполнены всякой едой, об этом постаралась Аксинья. Матюшка развел костёр, старик повесил чайник с водой над огнём, для чего вбил в землю кол с большим суком наверху, — оба отдыхали. Греет солнышко, греет костёр, в лесу тихотихо, а Сухона шумит и шумит. В души путников закрадываются мир и довольство, и такое благоволение, словно они не на земле, а в святом раю. И далеки их чистые мысли от того испакощенного людьми места, которое называется Петербургом, где люди теснят, давят друг друга, жмутся, бесятся, дышат отравленным воздухом и гнилью. И далеки затуманенные чадом головы столичных жителей, очень далеки от этого рая, в котором среди благоволения и величия природы находятся эти два путника — старый и малый.

Подкрепив свои силы и напившись чаю, путники отправились дальше. Чего им спешить. Никто не гонит. Кругом так хорошо. Идут — переговариваются, улыбаются лесу, точно дети. Сколько времени не видали они ни этих родных лесов, ни трав и цветов, ни мотыльков резвых, ни песен родных птиц не слышали! Всё ново, всё дорого сердцу, уставшему в чаду городской суеты. А когда солнышко начало клонить к закату и в лесу стало полутемно, они опять выбрали удобное место на берегу и расположились на ночлег. Матюшка натаскал целую гору хвороста, чтобы хватило огня на всю ночь. Путники поужинали, напились горячего чаю и улеглись у костра: один — с одной стороны, другой — с другой. Прохлада июньской ночи и сырость, веявшая от реки, смягчились теплом костра, но только неуловимый, заглушенный шум горевшего костра да тихий говор реки нарушали могильную тишину, царствовавшую в лесу. Эта тишина навеяла на Матюшку думы о чём-то большом, необъятном и таинственном, погружённом во тьму, окружавшем их. Ему было не то жутко, не то неприятно.

— А что, дедушко, — спросил он, — медведя в этих лесах много?

— Что ты, дитятко! Как ты назвал-то его. В такое время про него говорят просто: «Зверь». Потому — время и место глухое, не накликать бы беды. Зверь-то здесь водится, да ты его не бойся, на огонь не подойдёт.

— А если огонь погаснет?

— Не надо, чтоб погас. Будем сторожить, то ты, то я. Очень дело большое. Давно слышал я от стариков одно сказание. У древних людей, которые жили давно-давно, было такое дело. Не было у них ни спичек, ни кремня с огнивом, чтобы добывать огонь, а добывали они его просто с неба: ударит молонья с неба, зажжёт дерево, вот они и возьмут этого небесного огоньку, и заведут у себя. Так и жгут изо дня в день, из года в год, чтоб не погас. А чтоб не погасал — сторож приставлен был к костру. И если упустит огонь — смерть ему. Потому что вся семья, все колено останутся и на зиму, и на лето без огня, и все погибнут. Жди, когда другой раз молонья ударит у тебя под носом в дерево. Соседей нет, добыть огня нечем — живи как хочешь без огня. Вот потому так строго и наказывали того, кто упустит огонь. Приставили одного раз сторожить огонь, а он возьми да и усни. Не превозмог сна. Огонь-то и погас. Убили люди его, когда проснулись без огня. А потом и сами все сгибли. Вот что значит огонь.

— Я буду сторожить, дедушко, — сказал Матюшка. — Л близко-то зверь не подойдёт?

— Не. Боится он огня. Если он попробовал мясного, нападёт на тебя в лесу, а если не попробовал — пройдёт мимо и не тронет. Зверь, брат, трус. Ты, как увидишь его невзначай, только хлопни хорошенько в ладоши да сразу крикни, он так испугается, что во всю прыть побежит по лесам. Будет бегать, бегать — случится с ним болезнь, так он и околеет от этой болезни.

— А страшный он?

— Чего говорить. Морда да лапищи здоровые. А только, если ты не испугался, взять его можно, потому — чудной зверь. Однажды было дело у меня, давно-давно. Ходил я по лесу в этих краях. /\ был у меня за поясом только топор. И угораздило меня прямо на него выйти, ну, просто с глазу на глаз встретились. Оторопел я и не успел даже топора из-за пояса выхватить, как стал он на задние лапы и облапил меня. А зубами так в лицо и лезет. Что ж, думаю, бороться так бороться! Обхватил и я его руками, да давай мы друг друга раскачивать. А лицо-то я, чтоб он не грыз мне его, на шею ему спрятал: зубами ему и не достать. Известно, зверь-то сильнее меня, и плохо мне было б, да догадался я стать ему на ноги сапогами. На обе лапы стал. Как зарычит он! Переминаться, вишь, нельзя ему, стоять неудобно. Бросил он меня, а сам упал на спину и таково жалобно рычит. Не по правилу, мол, борешься, на ноги мне стал. Это-де не честно так поступать. «Ну, конечно, жизнь-то мне дороже твоих правил, да и ты не по правилу меня облапил», — подумал я, взял топор, и пока он в амбиции валялся на спине, зарубил его.

Греет солнышко, греет костер, в лесу тихо-тихо

Матюшка с глубоким интересом слушал старика. Но было уже поздно, и вскоре старик улёгся спать. Матюшка остался на страже. Он лежал на спине и смотрел на небо, усеянное слабо мерцающими звёздами. Короткая северная ночь была светла и прозрачна. Рогатые сучья и верхушки елей уродливо чернели на светло-голубом небе, а небо было так бездонно глубоко, что в нём тонул глаз и не на чем было там остановиться. И, глядя на этот небесный простор, Матюшка вспомнил простор земной, вспомнил он всё пройденное пространство, а земле всё конца-края нет. Далеко-далеко где-то, что большая каменная тюрьма, стоит Петербург, где-то ширятся Ладожское и Онежское озёра, протекают реки, стоят озёра и каналы, многочисленные сёла, деревни, города. А что дальше? Нет конца-краю земле. И везде-то по Божьему миру рассыпаны люди, живут, двигаются, работают, друг дружке помогают... Хорошо устроено на свете.

Короткая белая ночь подходила к концу, когда утомлённый Матюшка разбудил старика сторожить огонь и сам затем уснул. А когда проснулся, солнце стояло уже высоко, Фёдор сидел у костра и кипятил чай.

Весь этот день путники безустанно шли, сделав лишь один привал для обеда, и к вечеру начали приближаться к месту назначения.

— Скоро будет деревня, — сказал старик. — Да мы туда сразу не пойдём, а посмотрим раньше печь, — она тут на пути будет, нет ли тут моего зятька. Вместе с ним и пойдём в избу.

Как ни смотрел Матюшка, но деревни не было и следов. Зато впереди, за стволами жидкого леса, освещённого косыми лучами заката, он увидел необычайную постройку, какую ему никогда не приходилось видеть. На вид она казалась высокой кучей камней, и только одно окно сбоку, чёрное, без стёкол, напоминало какую-то диковинную избу. Вернее всего — это была большая печь, закруглённая сверху, сложенная из камня. Вместо крыши над печью возвышался покатый навес из досок, поддерживаемый четырьмя столбами. Над печью носился дым. Это была смолокурня — одна из тех, в которых крестьяне на Севере выгоняют дёготь, смолу, скипидар.

— Слава Богу, печка курится, — сказал Фёдор, — хозяин, знать, здесь. Эй, кто там?

На зов вышел из-за печи крестьянин в рубахе, без шапки, закоптелый, всклокоченный. Он прикрыл глаза рукой, защищая их от лучей заката, и начал всматриваться в подходивших людей.

— Гэ! Кого надо! — отозвался он.

— Ты ль это, дорогой зятюшко?

— Царица Небесная! Ты ль это, тестюшко?

Встреча была очень радостная. Смолокур суетился, всплёскивал от удивления руками и не знал, как и встретить гостей. Потом, пока печь догорала, они успокоились, сели рядком и начали беседовать. Матюшка стоял в стороне.

— Вот так праздник удался мне нынче, — говорил смолокур. — Ну, а этот мальчишка откуда?

— С ним еду. Прямо из Питера с ним приехал. Матюшкой звать его, и был он мне за сына родного... из огня вытащил...

И Фёдор начал рассказывать, как Матюшка вытащил его из горящей барки. Смолокур слушал со вниманием, поглядывая на Матюшку, и когда Фёедор кончил свой рассказ, то спросил:

— Что ж ты думаешь делать с ним?

— Что делать? Известно, на родину надо отправить. На плотах, думаю. Чай, поплывут мимо.

— Вестимо, поплывут. Ладно, устроим. А теперь пойдём в деревню.

Он закрыл свою печь, и все отправились в деревню, которая отсюда была недалеко.

Гостей приняли очень радушно. И всё, что нашлось в крестьянском хозяйстве, всё появилось на столе для их угощения. Полились бесконечные разговоры и рассказы, и далеко за полночь горел огонь в окнах избы радушного смолокура.

В ожидании плотов Матюшка прожил в этой деревне несколько дней. За это время он много раз был у смолокура, присматривался к его работе и даже помогал ему. Работа была нехитрая: самое тяжёлое в этой работе было добывание больших деревьев и перетаскивание их к печке. В лесу много было поваленных деревьев, но надо было обрубить корни и перетащить их; таких кореньев около печи было навалено целые кучи. Внутри смолокурня устроена очень нехитро: в углу стоит небольшая печка, в которой выжигают коренья; жгут их не огнём, а так, чтобы они лишь тлели. Излишек дыма выходит в окошко. Внизу печки находится жёлоб, который в наклонном направлении идёт наружу, служит он для стока дёгтя. Снаружи, у конца жёлоба стоит бадья, в которую дёготь и стекает. Дёготь, как и смола, получается путем сухой перегонки дерева: от сильной температуры и замкнутого огня дерево превращается в разные продукты, как дёготь, смола, скипидар, даже газ; в обыкновенных крестьянских смолокурнях производится лишь сидка дёгтя, остальные части дерева улетучиваются, но на Севере есть настоящие заводы, в которых перегонка дерева производится путём машин, и там ни одна часть дерева не пропадает, продукты несравненно чище и вырабатываются все за раз: и скипидар, и дёготь, и гарпиус. Лучший дёготь получается из хороших берёзовых корней.

Сидка дёгтя составляет на Севере очень обширный промысел, так как там много лесов. Накопленный в бочках дёготь крестьяне продают скупщикам, а те на барках отправляют его во все стороны: и на Волгу, и в Архангельск, и даже в Петербург.

Смолокур был рад такому помощнику, как Матюшка, который и кореньев нарубит и натаскает, и за печкой присмотрит, и за бочкой, поэтому он очень жалел, когда вдруг через несколько дней к деревне подъехали плоты и остановились на ночлег. Наутро Матюшке надо было ехать. Старый Фёдор просил сплавщиков довезти Матюшку до его деревни, они беспрекословно согласились.

— Отчего не довезти, — говорили они. — Кони у нас даровые, вода донесет, а места на плотах хватит.

Хозяйка напекла ему рыбников и лепёшек и дала ему провизии на целую неделю, но у Матюшки были свои деньги, он мог купить себе еду по дороге. И вот, ранним утром Матюшка распрощался с смолокуром и с Фёдором. Старик провожал его как родного сына.

— Жаль мне тебя, дитятко, — говорил он, — сроднился я с тобой. Да делать нечего, у тебя свои родители есть, поезжай. Да не забывай, слышь, меня, старого.

Матюшка со слезами на глазах поклонился ему до земли и поблагодарил за всё хорошее, что сделал ему этот простой, добрый дед. Он впрыгнул на плот, и вскоре плоты понеслись вперед. А на берегу долго стоял Фёдор и провожал глазами свое дитятко до тех пор, пока плоты на одном изгибе не скрылись из глаз.

Плотов было несколько штук. Ряд брёвен внизу, ряд сверху, положенный поперёк, составляет плот. Брёвна связаны прутьями, чтобы не расплывались. Осадка такого плота почти аршин. Пять-семь таких плотов, прикреплённых один за другим, составляют гонку. Таких гонок было пять штук. Впереди гонки стоит большая гребь, или потеска, — это бревно, положенное серединой на прочную рогатку — козел. Оно служит веслом, и для этого с одного конца обтёсано. Такая же гребь стоит и сзади гонки: первою дают направление всей гонке, второю — выравнивают хвост её. Но так как иной раз середина плота выгибается в сторону, то несколько человек рабочих с длиннейшими шестами в руках выравнивают ее, упираясь ими в дно. На одном из плотов посреди гонки стоит харчева.

Народу на плотах было порядочно: главный приказчик и несколько рабочих. Матюшка вскоре познакомился с хозяином, рассказал ему о своих приключениях и понравился ему. А сплавщики и рады новому человеку, хоть этот человек всего-навсего мальчик. Но зато этот мальчик побывал в Питере, где они никогда не бывали, и может рассказать этим людям очень много интересных вещей.

— Вижу, брат, ты много где бывал и многое видел, — говорил приказчик. — А теперь присмотрись к нашему делу: в жизни всё пригодится.

Едет Матюшка на плотах, по целым часам лежит на брёвнах и отдыхает. Ходить некуда, делать нечего. По целым часам смотрит он на красавицу Сухону, закруглёнными изгибами извивающуюся то влево, то вправо, то идущую прямо стрелой. Берега поросли дремучими лесами и большей частью возвышенные, а кое-где есть и камень. Пройдёт пароход навстречу, идущий от самого Архангельска, на палубе видны пассажиры; стоят тёплые дни, и на воде яснее и теплее, чем в самой светлой избе. А сколько воздуха!

— Ты как думаешь, куда плот уткнётся, если дать ему прямо ехать? — спрашивает приказчик у подручного. Оба они сидят рядышком на бревне и лениво греются на солнце.

— Думаю, что вон к тому выступу, — отвечает подручный, указывая рукой на чернеющийся вдали выступ берега.

— Ан, нет. Он упрётся дальше, вон, где кустик. Первый, второй, третий... видишь? Вон, у четвёртого упрётся, если не повернём.

— Ан, нет. Близ уступа.

— Ан, у куста.

— Давай об заклад.

— Давай. Десять щелчков в лоб тому, кто проиграет.

После такого пари сплавщики оставили плот в покое, и он, никем не управляемый, мчался по воле течения. Рабочие с интересом следили, кто выиграет пари. Прошло томительных полчаса. Но вот гонка спокойно вошла в место, стеснённое выступом, не задела его даже хвостом, проскочила в широкое плесо и направилась прямо к намеченному кусту. Приказчик выиграл.

— Не говорил я тебе, а? — хвастался он. — Видишь, тут тесное место, волна бьёт об уступ и относит гонку на средину. А дальше по плёсу она прямо и подошла к кусту, потому что течение, ударившись от уступа, идёт к другому берегу, к кусту, вот и моя правда. Эх ты! Поездил бы ты, как я, лет двадцать, знал бы здесь всякий уступ, всякий камешек. Ну, держи лоб.

При дружном смехе рабочих подручный подставил лоб и получил проигранных десять щелчков. Сплавщики веселились, как маленькие шалуны. На воде развлечений мало.

— Гребь направо! — крикнул хозяин.

Задняя гребь начала отворачивать гонку к фарватеру.

— Выгибай середину! Шести справа!

Дюжий рабочий закинул шест и начал выравнивать гонку.

— И опять ты, Митюха, не так делаешь! — крикнул хозяин. — Тебе говорят: не подпускай шест под плот, или шест у тебя вырвет из рук, или сам за ним в воду полетишь. Закидывай шест вперёд.

Но новичок Митюха никак не мог справиться с шестом. Тогда хозяин взял у него шест и начал показывать, как шестить. Он бросил шест далеко вперёд, вернее, вонзил его в воду далеко от плота и затем, напирая на него всё время, шёл вдоль плота, потом он легко выдернул его со дна и снова бросил в воду. В три таких броска он сразу выровнял всю гонку.

— А глубоко здесь, дяденька? — спросил Матюшка.

— Видишь по шесту: глубины довольно. Плывём на аршине, стало быть, дна не зацепим. А скоро будет мелкое место, там держи ухо востро. Да ничего, ныне паводок, пройдем.

Действительно, вскоре подъехали к мелкому месту, отмеченному буйками. Хозяин сам взялся за потеску.

— Заваливай зад! — громко крикнул он.

Команда его пронеслась над всеми гонками. Плоты выстраивались, хвосты, или зады, выравнивались в одну линию с передками и мчались один за другим. Выровняв плоты и направив их, хозяин бросил потеску и сел. С задних гонок внимательно следили за ним и также бросили потески.

— Плот сам себе ищет ход; сам не напихнёшь, на мель не сядет, — говорил хозяин. — Только держи его в порядке, сам проскочит.

Мель прошли благополучно.

Миновав опасное место, сплавщики успокаиваются, и лишь редко кто плеснёт потеской или шестом. Кто греется на солнце, развалившись на брёвнах, кто играет в карты, а иной моет своё бельё. В полдень они закусывают и пьют чай. Для варки чая существует на одном из плотов большая плоская каменная плита, на ней-то и разводят огонь. В дождливую погоду свободные рабочие прячутся в харчеву. К ночи плот пристаёт к берегу.

Опытным сплавщикам большей частью известны все места для остановок, но иной раз, если случится задержка в пути, приходится выбирать это место наудачу, и бывает, не сразу найдешь его. Плоские берега не годятся, очень крутые или каменистые — тоже. Поэтому сплавщик, смотря по погоде, заранее намечает место стоянки. Первым делом он исследует ветер. Он привязывает к концу шеста платок и высоко подымает вверх шест; платок указывает направление ветра, и если оно прямо встречное — значит, плот не так скоро пойдёт и запоздает к намеченной стоянке. Надо выбирать новое место. Но оно должно быть таким, чтобы можно было остановить плоты, а остановить их очень трудно. Делается это так. К берегу подгоняется хвост барки, тогда как перед его далеко от берега, с плота спрыгивает рабочий. В руках у него крепкая верёвка, привязанная к последнему плоту, и заострённый деревянный кол-сошка. К сошке привязан другой конец верёвки. Идя рядом с плотом, рабочий изо всех сил упирает кол в землю, верёвка натягивается, но так как плот плывёт далее, то вырывает сошку из земли. Рабочий старается прижать кол к земле и держать его как соху, то есть наклонно, верхним концом к себе, плот натягивает верёвку, а кол роет землю. Получается целая борозда. Но постепенно ход гонки замедляется, перед приближается к берегу и наконец гонка совсем стала. Тогда рабочий глубоко вбивает в землю свою сошку. То же проделывают и остальные гонки. Но нередко бывает, что плот вырывает сошку из рук сплавщика, а самого его валит на землю, от ушибов не отделается только опытный рабочий.

На берегу сплавщики разводят костры и варят себе горячий ужин и чай.

Плавание на плотах, жизнь сплавщиков были для Матюшки полны интереса. Правда, на барке куда спокойнее: не надо прыгать по брёвнам, под ногами не бурлит вода и есть где укрыться от непогоды, но на барке нет столько народа, не услышишь тех песен, которые так любят петь сплавщики, и не так скоро едешь.

Через несколько дней плавания плоты достигли того места, где Сухона сливается с рекой Юг, текущей с востока. Здесь стоит древний русский город Великий Устюг.

Проехали очень узкое место, стеснённое высокими скалами, достигающими ста саженей в высоту, почти отвесными, и вышли в широкое плесо. Две реки — Сухона и Юг, — слившись воедино, образуют Северную Двину и под этим именем плывут до самого Белого моря.

После выхода из стеснённой Сухоны в Двину сплавщики воскресли духом и приободрились. На всех сразу пахнуло широкой, большой рекой. На этом просторе вод хотелось петь, кричать и веселиться. И на гонках раздались песни. Хозяин с подручным, сидя на переднем плоту, затянули песню, известную всем сплавщикам:

Гулко разносится по простору вод протяжно-унылая, как и сама река, песня и теряется где-то в широком, необъятном воздушном пространстве, наполнившем мир. Мастера петь сплавщики, и, как запоют в два-три голоса, просто душа хочет вместе с песней лететь по лону вод. Плещет волна о брёвна, ныряют в воздухе белые чайки, плывут гонки и несутся по широкому простору вод уныло-протяжные, гулкие песни, а Матюшка всё едет и едет, и с каждым днем всё ближе и ближе подъезжает к родине.

Широка и глубока Северная Двина, и чем дальше, тем шире. Приближаясь к морю, где в устье её стоит город Архангельск, она расширяется более чем на версту. А длина её от слияния Сухоны с Югом до моря более 1670 вёрст. Она протекает по широкой равнине, поросшей вековыми лесами. Берега ее высоки, иногда холмисты и состоят из пластов известняка и песчаника. И когда взберёшься на один из холмов и взглянешь вниз через острые верхушки елей и пихт, пред тобой открывается роскошнейший вид: внизу длинной блестящей лентой стелется широкая река, уходящая в необозримую даль, а противоположный берег, затянутый мглистой синевой, едва понятен для глаза. Там всё слилось. На закате и восходе солнца река играет густо-красными красками и отражает берега в чёрных, как чернила, тенях. Спокойная поверхность Двины лишь изредка потянется рябью. Но в ненастье река принимает угрюмо-дикий, недружелюбный вид, а всё пространство затягивается беспросветно-серой, сырою мглой.

Однажды сплавщиков застала на реке непогода. Откуда-то с северо-востока наползло много туч, некрасивых, свинцово-серых, тяжёлых; они обложили всё небо. Полил крупный дождь. Капли его гулко стучали по воде и рябили её поверхность, вода плескалась о края плотов; на воздухе стоял невероятный, глухой как могила, шум. Река закрылась непроницаемо-серой пеленой, плоты плыли наудачу. Сплавщики закутались кто во что мог, а лишний народ спрятался в харчеву. В ней было ещё шумнее. К полдню небо расчистилось, но зато к вечеру откуда-то начала надвигаться громадная, как мир, зловещая, как стихия, уродливая, как чудовищный дракон, чёрная туча.

— Беда! — сказал хозяин. — Быть грозе. Надо бы пристать к берегу.

Но время для остановок было ещё раннее, а каменистые берега были почти отвесны. Волей-неволей пришлось плыть. И вот туча надвинулась над головой, закрыла всё небо, заслонила свет и начала посылать удар за ударом. В потемневшем воздухе ярко блистали ослепительные молнии, освещая на мгновение реку, с тем чтобы снова погрузить её в темноту, и в этой темноте ревели продолжительные, грозные раскаты грома. Что тут делалось — трудно было понять. На реке стояла непрерывная канонада, и казалось: и воздух, и вода, и плоты содрогаются и трепещут при каждом ударе. Матюшка сидел в харчеве ни жив ни мертв. Хозяин в накидке из рыбьих пузырей стоял на переднем плоту и при блеске молнии пристально рассматривал свою флотилию.

— Эй!.. Заваливай хвост!.. — громко крикнул он в один из промежутков между раскатами грома. — Ровняй средину!..

Задняя потеска начала усиленно загребать воду, а Митюха длиннейшим шестом старался достать дно, чтобы выровнять середину. Но в эту минуту случилось событие, едва не стоившее жизни для неопытного Митюхи. Не умея справиться с длинным шестом, он забросил его не как следовало: немного вперёд и в бок, а очень близко к плоту. Он достал дно, но не успел он хорошенько приналечь на шест, чтобы отпихнуться, как плот набежал на шест и начал вырывать его из рук. Стоя на самом краю плота, Митюха употреблял невероятные усилия, чтобы освободить шест; опытный сплавщик пожертвовал бы шестом и бросил бы его, но Митюха был не таков: ему ни за что не хотелось осрамиться — он решил бороться с рекой. А между тем соседний плот, выгибаясь, толкнул плот Митюхи, и не успел парень опомниться, выпустить из рук шест, как, потеряв равновесие, полетел в воду. При свете молнии сплавщики увидели только мелькнувшие в воздухе ноги Митюхи. Хозяин бросился в харчеву, вызвал народ, сам схватил шест, все принялись за работу.

— Коли воду!.. Выгибай гонку!.. — кричал он. — Попадёт под плот — пропал.

Действительно, если б Митюха попал под плот, несомненно, погиб бы... Или захлебнулся бы, или напоролся б на острые концы прутьев, скрепляющих брёвна. Но, к счастью, он вынырнул в нескольких саженях от плота и опять же при свете молнии сплавщики увидели его барахтавшееся в воде тело. Ему немедленно протянули шест, за который он и ухватился, шестом вытащили его на плот.

— Ах ты разбойник!.. Ах ты свинёнок! — бранился хозяин. — Что ты натворил, а?

Но Митюхе было не до того. Он ничего не видел и не слышал. С него ручьём текла вода. Во время купанья ему сорвало шапку, и теперь вода заливала ему глаза, уши, наполняла рот. Он фыркал, как тюлень.

— В деревне тебе сидеть бы да на печи лежать, а не на сплав идти! — кричал хозяин под раскат грома. — Говорено тебе было: коли воду дальше от плота.

Но кричать некогда было, потому что вся гонка выбилась из строя и надо было выправить её, иначе она могла разбиться о берег. Все принялись за работу, и только когда гонка снова выровнялась и пошла настоящим путём, сплавщики, несмотря на бурю, принялись смеяться над злоключением Митюхи, сидевшего в большом унынии на одном из брёвен и дрожащего нервной дрожью.

— Что? Очухался? Аль нет? Тепла ль вода-то была? Эх ты, плаватель!..

Досталось бедному Митюхе от жестоких насмешек товарищей.

Между тем грозовая туча прошла. Пролился для заключения крупный дождь, шедший вслед грозе, прояснилось небо, и река начала успокаиваться. Но надвигались уже сумерки, пора было причалить на ночлег. К счастью, открылся пологий берег, и гонки одна за другой начали приставать. Тяжело было остановить их; промоченная насквозь земля не задерживала сошки, ноги сплавщиков вязли в мягкой глине. Наконец-то остановили. Тяжёл был этот день вообще. Промокшие сплавщики долго бились, чтобы разжечь костёр из сырого хвороста, и нескоро сварился долгожданный и вполне заработанный ужин. Они долго сушили у костра свои одежды и грели иззябшее за день тело. Жизнь и труд их, такие приятные, заманчивые в хорошую погоду, в ненастье превращаются в каторгу.

Шли дни за днями, а гонки все плыли. Они миновали справа приток Северной Двины — большую реку Вычегду, протекающую по зырянскому краю, потом слева остался другой большой приток — река Вага, и постепенно начали приближаться к тому месту, где Матюшке надо было слезать.

— Ну, паренёк, — говорил хозяин, — завтра будешь дома. Конец твоей волоките.

С замирающим сердцем смотрел Матюшка на приближающиеся родные места. Вот миновало знакомое село, вон уже возвышается тот холм, который виден со всех сторон за десятки вёрст, а там за ним, скрытая лесами, стоит на берегу широкой заводи его родная деревушка. Что-то делают родители? Как его примут? И в груди Матюшки сердце стучит молотком.

Миновав к вечеру холм, гонки вошли в заводь и остановились на ночлег. Матюшка после долгой отлучки снова увидел свою деревню. Такая же старенькая, серая, как и была, стыдливо прячется она среди жидких деревьев. Вот изба дяди Семёна, там Гришухина, а дальше... дальше стоит почти вросшая окнами в землю его родная изба, осенённая все той же исполинской елью. Матюшка спрыгнул на берег, на котором он провел всё своё детство.

Приказчик дружелюбно попрощался с ним, погладил его по голове и обещал зайти к его отцу; от денег за проезд он отказался. Матюшка дружески простился со сплавщиками и неторопливо зашагал к своей избе. Ему было и жутко и стыдно. И так хотелось, чтобы никто не увидел его, не признал. Но народа на улице не было, он незамеченным подошел к своей избе, в окнах которой уже засветился огонь. Нерешительной рукой открыл он дверь и остановился на пороге. Его семья сидела за ужином. На скрип двери все обернулись и увидели на пороге нерешительную, испуганную фигурку Матюшки. Все вскочили.

— Матюшка? — спросил изумлённый отец.

— Матюшенька!.. Родненький!.. Сынок ненаглядный! — вскричала мать.

Матюшка с плачем бросился им в ноги.

— Тятенька... Маменька... Простите! — голосил он.

— Чего простить?.. Что простить? — спрашивал отец.

— Убежал я, убежал... — рыдал Матюшка.

— Хорошо, Матюшенька мой, хорошо сделал, ненаглядный... Стосковалась моя душа по тебе, — причитала мать, обнимая и целуя его.

— Убежал так и ладно, что ж тут дурного, — ответил отец. — Слышали мы от земляка, как тебе жилось там, и... жалели... Ну, молодчина!.. Успокойся... Да где ты пропадал, как добрался сюда? Мы уже думали, ты пропал в этом Питере.

Долго не мог успокоиться Матюшка и, переходя то к отцу, то к матери, которая все время ласкала его, проливал неудержимые слёзы. Но то были слёзы счастья. А потом, успокоившись, начал рассказывать им свою грустную историю и свои приключения. И почти до самого утра светился огонёк в окнах его родной избы, где родные Матюшки слушали длинную повесть его маленькой жизни.

Прошёл год, Матюшка подрос и окреп. Помня предложение барочника Кузьмы, он написал ему письмо. Зная Кузьму, как редко хорошего человека, он не побоялся служить у него и просил принять его на службу. Кузьма ответил письмом. «Приезжай скорее, Матвей, — писал он, — буду рад тебе и положу жалованье, какое могу, а на дорогу деньги посылаю». Со спокойной душой, не как проданный в неволю раб, а по своей воле, Матюшка простился со своей семьёй, покинул родную деревню и отправился на работу. Он разыскал Кузьму, который был рад ему, и нанялся у него на прежнюю работу. И как Кузьма и напророчил когда-то, из Матюшки вышел впоследствии хороший, опытный барочник, изъездивший все реки, озёра и каналы, повидавший людей и свет, побывавший в разных местах, начиная от Белого и Балтийского морей вплоть до отдалённого свирепого Каспия.