Старый Фёдор долго не поправлялся. События последней ночи сильно повлияли на него и ухудшили его здоровье. Он лежал и бредил пожаром, а когда приходил в сознание, то всегда прочил поберечь Матюшку.
— Сбереги ты мне, кум, мальчишку... Довези, слышь, его до родины. Славный паренёк, привязчивый, работящий... Собьётся он здесь с пути истинного.
— Успокойся, кум, — говорил Кузьма. — Мальчишка мне самому нужен. А весной не токмо, что его, и тебя свезу на Двину, вот увидишь.
— А меня пошто?
— Да что тебе на старости лет валандаться тут? Свезу тебя к родне, будешь там полегоньку, по-стариковски работать, смолу курить... Э, выздоравливай скорее, кум.
— Ладно ты удумал, ладно. Да не поправиться мне, нет. Чую, плохо будет.
Тем не менее, спустя несколько дней, старик начал поправляться, а вскоре и на ноги встал. Крепок был человек.
Наступили морозы. Река стала, скованная льдом, барки крепко-накрепко примёрзли ко льду и уже не качались, как прежде. Среди белых снегов они казались ещё чернее. Издали казалось, что барки стоят пустые, брошенные на произвол судьбы; на самом деле они были заселены. Барочники сидели в своих тёплых харчевах и выходили лишь изредка. Барка Кузьмы была одна из лучших; харчева его была больше других. Внутри неё была небольшая комната: сразу у входа стояла крохотная плита для варки кушанья и для нагревания, от плиты к передней стене шли широкие нары-полки, верхняя и нижняя. На каждой такой полке свободно мог спать человек. Такие же нары шли вдоль противоположной стены, а впереди, у крошечного оконца, стояли столик и табуреты. Здесь было хотя и тесно, но чисто и уютно. Правда, когда плита накалялась, в комнатке было страшно душно, а к утру комната выстуживалась так, что изо рта валил пар, но жить здесь можно было великолепно.
В избушке жило четыре человека: сам барочник Кузьма с женой Аксиньей, старик Фёдор и Матюшка. Всем было место. Кроме того, здесь жило ещё семейство: это была кошка с четырьмя котятами. Она жила под нарами, в корзине, и по целым дням не отходила от своих детей: кормила и лизала их и спала с ними, свернувшись в один общий пушистый белый кружок.
«Это барочная кошка, — говорил Кузьма, — и ни за что никому не отдам я её. В одну зиму это было дело, слышу — мяучит за дверью кошка, и таково жалобно, просто спать нельзя стало. Встал, вышел, смотрю: беленький котёночек в дверь просится. А мороз такой трещал, что и волку не по силам, не токмо котёнку. Дрожит, пищит. Жалко стало. Впустил. Думаю, назавтра снесу на берег, к домам: авось найдёт хозяев. Накормили мы его, а он сразу прыг на верхнюю полать, в самый тёплый угол, свернулся и уснул как убитый. Как у себя дома. Наутро я проснулся от шума, будто что-то неладное у нас в избе делается. Открыл глаза, смотрю, а котёнок-то наш — ха-ха-ха! Прыгает, валяется, играет... То спрячется да сразу как выпрыгнет, а спину горбом изогнёт, то на задние лапы станет, а передними бахрому скатёрки достаёт... Нашёл где-то пробку и давай ее катать. И таково- то он чудил с этой пробкой, что смех меня разобрал. Разбудил я жену, — смотри, говорю; жена тоже смеётся. И так-то нам весело стало, словно ребёночек какой завёлся у нас. И не понё я его на берег, как хотел, а оставил при себе. Да и он не пошёл от нас. Выйдет на берег, побегает и опять в харчеву просится. Так и зажил у нас. С тех пор прошло четыре года, а кошка с барки ни шагу. И чего-чего только не видала эта кошка за эти годы! Иной человек за всю жизнь не увидит того. Видала она и град-столицу, и Ладогу широкую, и Волхов, и Свирь. Видала Онежское озеро, Мариинские каналы и шлюзы, ездила по Шексне, по Волге-матушке, видела и Рыбинск, и Нижний. В Тихвине была, в Вологде... и поДвине вплоть до Архангельска ездила. Это, брат, кошка учёная. Барка плывёт, а она сидит себе на крыше харчевы да посматривает, как мелькают берега, горы, леса и долы. Да, это кошка знаменитая».
— И ни разу не уходила от вас? — спросил Матюшка.
— Ни разу. Всегда при нас. А только однажды согрешил я против неё, прости Господи. Однажды уехала Аксинья надолго в деревню, я один оставался на барке. Известно — зима, делать нечего. Сижу, скучаю, думаю: скоро ли вернётся Аксинья, а тут, как на грех, вышла мне езда: надо уехать дня на три по торговому делу. Вышел я с приятелем из харчевы, запер её, попросил соседа-барочника присмотреть за баркой, сели мы на машину и как ни в чем не бывало поехали. Далеко я закатился тогда. И вот ведь, поди ж ты! О кошке-то вспомнил только на третий день. И как вспомнил, стало мне так больно, словно своего ребёнка забыл. Хожу как сумасшедший, не знаю, что почать. Ехать нельзя, думал-думал, решил дать телеграмму своему приятелю, одному приказчику. Не пожалел денег на телеграмму, верно слово. Пишу ему: «На барке Машка заперта три дня, околеет голодом». Немного успокоился. А на другой день получил ответную телеграмму: «Машка жива, буду кормить». Тогда успокоился я совсем. Приезжаю через неделю, Машка и впрямь жива. Соскучилась, бедняга, трётся у ног, мяукает, вертится. Взял я её на руки, и скажи ты на милость! Никогда этого не бывало: поцеловал её в морду. Потом пошёл к своему знакомому приказчику. Тот, как увидел меня, так и накинулся: «Ты что ж, — кричит, — дурачить меня вздумал!» — «А что?» — спрашиваю. «Да ты про какую Машку телеграмму дал, а?» — «Про свою», — отвечаю. «Ах ты обманщик, ах ты мошенник!» — «Да чего ты ругаешься, скажи на милость, не понять мне?» — говорю. Опять он: «Про какую ты Машку писал?» И опять я: «Про свою». — «Да кто она такая?» — спрашивает. «Известно, кошка», — ответствую. «Так бы ты и написал, мошенник ты! А то Машка. Ведь это — человеческое имя. Я получил телеграмму — испугался: три дня, думаю, девочка сидит голодная, думаю — не умерла ли. Побежал, захватил городового, собрал народ; открыли окно, а там голодная кошка мяучит, еле живая. А!.. Просмеяли они меня все, потому — понятное дело, что Машка — это кошка, а не девочка. Ну, не разбойник ли ты, а?» Я говорю: «И в мыслях не было тебя обманывать, потому — кошка мне больно дорога, а что Машкой её зовут, так это мне и невдомёк было, что ты не сдогадаешься». — «Уж ладно! — говорит, — я сам понял, что кошка дорога тебе, потому и дал тебе телеграмму, а потом и сам, брат, смеялся над своей дуростью. Вот так девочка Машка! Ну пойдем, — говорит, — обедать, что ль!» Так вот, какая она, эта Машка, в моей жизни! — закончил свой рассказ словоохотливый Кузьма.
Всем стало весело. Хорошо было иметь дело с таким интересным рассказчиком в длинные зимние вечера. Матюшка сразу полюбил Машку, ему сразу захотелось подлезть под нижнюю полать, посмотреть на неё, погладить, но он не решался. Люди вообще часто стыдятся своих хороших чувств. Но на следующий день он не оставлял Машку в покое и как только был свободен, тотчас же подходил поласкать её, а ласки она очень любила. И в этих ласках Матюшка скрасил свое одиночество, потому что почувствовал, что он кого-то любит, и кто-то понимает и тоже любит его.
Но свободного времени у Матюшки было не так много. Кузьма любил рассказывать о всякой всячине на досуге, а в остальное время был хорошим хозяином. В первые же дни он сказал Матюшке:
— Вот что, паренёк. Живи ты у меня хоть всю зиму, а дело я тебе всё-таки дам. Работать, брат, надо. Ты стерёг сено, да?
— Стерёг, — ответил Матюшка.
— И не устерёг. Сгорело оно. Ну, да не твоя вина в том. А теперь ты будешь сторожить барку.
— Буду, дяденька, — с радостью ответил Матюшка.
— Будешь несколько раз в ночь звонить в било, чтобы воров пугать... Будешь воду носить из проруби да прорубь прорубать, чтобы не замёрзла... На берег будешь ходить за покупками?
— Буду, дяденька.
— Будешь сгребать снег с барки.
— Хорошо, дяденька.
— И за это тебе от меня награждение будет, а весной повезу на родину, понимаешь?
Матюшка с удовольствием исполнял возложенные на него работы. Ранним утром бежал он расчищать прорубь, ставил самовар, разводил плиту. Днем он сгребал снег деревянной лопатой с крыши барки, бегал на берег за покупками. Аксинья стряпала, Кузьма ходил по делам в город, старик Фёдор медленно поправлялся, Машка возилась со своими котятами. Когда спускалась ночь, Матюшка шел к билу пугать воров. Это была большая плоская чугунная доска, подвешенная к греби, то есть к ручке руля. Взяв в руки громадный гвоздь, Матюшка с силой ударял им по доске. Раздавался резкий, металлический, частый звон и далеко разносился по реке. Потом, после сытного горячего ужина Матюшка заваливался спать на одну из полатей и спал безмятежным сном. Несколько раз в ночь он просыпался и, наскоро одевшись, бежал к билу. И среди звёздной зимней ночи, в глубокой тишине, снова раздавался и далеко разносился глубокий, частый звон била.
Дни проходили за днями. Матюшкой все были довольны, а он работал и терпеливо ждал весны. О предстоявшей поездке Кузьма рассказывал по вечерам интереснейшие вещи, Матюшка жадно слушал и учился.
— Как же мы на барке проедем туда, дяденька? — спрашивал он Кузьму. — Разве Двина с этой рекой сливаются?
— Ничуть не бывало, — отвечал Кузьма. — Проедем по Неве вёрст пятьдесят, тут ей и конец, а до Двины от этого места вёрст, поди, больше тысячи будет.
— Так как же на барке-то посуху?
— Посуху? Ты думаешь: запряжём лошадей в барку и поедем в ней, как в карете? Вот ты и ошибся. А знаешь ты, что отсюда на этой барке куда хочешь, туда и въедешь. Во все моря попасть, весь мир объехать можно.
Матюшка ничего не понимал.
— Вот я расскажу тебе, как мы попадём на Двину. Поедем мы отсюда по Неве, вверх против воды потащит нас пароходишко; в конце Невы начинается Ладожский канал, там нашу барку потащат берегом лошади, понимаешь? Лошади идут берегом и тянут на канате барку, так и плывем. Из канала пойдем мы в реку Свирь, а из неё прямо в Онежское озеро. Тут, у села Вознесенья, начинается другой канал — Онежский, по нём мы въедем в реку Вытегру, а оттуда по Шексне в Белоозеро, знаешь, где много снетку ловится. Оттуда дальше по Шексне мы не поедем, иначе попадём на Волгу, а возьмём правее и каналами проедем в озеро Кубенское, из этого озера начинается река Сухона. А как попали мы на Сухону, значит мы уже в Северной Двине, потому что Двина составляется из двух рек: Сухоны и Юга; потом уже, когда эти две реки сольются вместе, они текут под именем Двины. Понял?
Матюшка, конечно, не всё понял, но и то, что успел запомнить, казалось ему очень заманчивым и интересным.
— По Двине ты доплывёшь до Белого моря, а оттуда поезжай на все четыре стороны, — продолжал Кузьма. — Если отсюда ехать по Неве направо, въедешь в Балтийское море, из него тоже попадёшь во все заморские страны. Хочешь ты на Каспий пробраться — поезжай на Волгу по Шексне, как я говорил; можешь проехать туда и другим путем: из Ладоги по Волхову до озера Ильмень, из него в реку Мету, из нее в Тверцу, а Тверца впадает в Волгу у самой Твери. И ещё есть путь туда. Поезжай ты с товаром в Тихвин, это значит — из Ладожского канала по реке Сяси да по Тихвинке и доедешь до Тихвина, а оттуда, если тебе надо ехать за товаром на Волгу, поезжай ты дальше по каналу в реку Чагодощу, она впадает в Мо- логу, а Молога опять-таки в Волгу влилась. Видишь ты, братец мой, все пути открыты. Поезжай на этой барке куда хочешь, всюду доедешь водой.
Матюшка удивился тому, как много знал Кузьма и как много ездил. Самому ему очень захотелось поездить так, и он начал мечтать о летней поездке. Реки, озёра, каналы, лошадиная тяга, пароходы, города и сёла — всё это ему мерещилось даже во сне. Долгая зима показалась ему тягостной, он всё чаще и чаще мечтал: скорее бы пришла весна, раскрыла бы реку от льда и унесла их барку. Но дела своего он не упускал, и за работой незаметно проходили день за днём. По-прежнему расчищал он прорубь, работал по хозяйству, а по ночам бил в било.
Однажды Матюшка заметил на свежем снегу чьи-то чужие следы. Они шли от берега и кончались тут же, у барки, у её носа, из которого шёл толстый канат, которым барка была прикреплена ко дну. Хода здесь никакого не было, потому что ход с барки Кузьмы вёл на соседнюю барку по перекладине; с этой барки на другую, третью, и, только пройдя пять барок, можно было выйти на берег. «Кому бы здесь ходить? Может быть, кто поджечь барку хочет?» — подумал Матюшка. Он недоумевал и начал с тех пор внимательно сторожить. И вот однажды поздно вечером, прежде чем ударить в свое било, Матюшка обходил свою барку и вдруг увидел на белом снегу какую-то черную фигуру, приближающуюся к барке. Матюшка присел и тихо пополз к корме. Приподняв голову, он увидел, что к барке подходит какой-то мальчик. Он шел крадучись, стараясь быть незамеченным, и когда приблизился к канату, то быстро схватился за него и как кошка начал взбираться вверх. Канат этот был прикреплен другим концом внутри барки к одной из перекладин и шел через небольшое окошко к носу барки. Достигнув окна, мальчик схватился за канат руками и начал подтягиваться вверх.
— Ты куда? — грозно спросил Матюшка.
Мальчик оторопел и хотел было броситься вниз, но, взглянув вверх, он увидел такого же мальчика, как и он, и, по-видимому, перестал трусить.
— Я ничего... Мне ничего не надо, — говорил он дрожащим голосом. — Мне только переночевать... Пусти, брат!..
— У тебя нет другого места для ночлега, что ль?
— Нет. Совсем нет. Холодно. Никого у меня нет. И есть охота. Пусти.
— Это ты всё ходил сюда, что ль?
— Я...
Но в эту минуту затёкшие руки мальчика не выдержали, он оборвался и упал на снег.
— Ушибся, что ль? — осведомился Матюшка.
— Нет. А только пусти, брат, Христа ради.
— Да как я тебя пущу? Хозяин-то что скажет?
— Ты ему не говори, он и знать не будет.
— А вдруг ты там напроказишь или подожжёшь?
— Нет. Ей Богу, нет. Мне только переночевать.
Матюшка, лёжа на палубе и глядя вниз, задумался. Стоял трескучий мороз, мальчик дрожал от холода и прятал руки в рукава. Вспомнил Матюшка себя в холодную ночь, когда его приютил больной старик в своей норе, и жалко ему стало пришедшего. Но что делать?
— А ты кто такой? — спросил он.
— Я?.. Нищий я... Попрошайка.
— А зовут тебя как?
— Ванькой меня зовут. Пусти.
— Так ты не напроказишь?
— Нет. Вот тебе крест, нет.
— Ну, ладно! — подумав, согласился Матюшка. — Полезай. Да смотри, чтоб у меня было смирно, не то я тебя... в бараний рог согну! — вспомнил он угрозу, слышанную от взрослых.
Мальчик быстро схватился за канат и поднялся к окошку. На мгновение он задержался.
— Спасибо тебе, не бойся. Худого ничего не будет... А нет ли у тебя хлебца кусочка? Есть охота. Просил-просил, ничего не подали, черти.
— Ладно. Вот позвоню, тогда принесу. В окно брошу. Ну, полезай скорее, что ль!
Мальчик быстро скрылся в чреве громадной барки.
Матюшка начал усердно бить в било, а потом с неспокойной душой вошел в харчеву.
— Уж больно ты стараешься, — сказал Кузьма. — Смотри, брат, не простудись.
— Нет. Вот, обогреюсь малость да пойду снег подгрести. Больно много навалилось.
— Можно и завтра.
— Завтра тяжелей будет, лучше сегодня, — сказал Матюшка и, взяв с полки ломоть хлеба, начал его жевать. Незаметно он положил ломоть в карман и вскоре вышел наружу. Он подбежал к носу барки, нагнулся под окном и тихо, но внятно сказал:
— Лови!
— Кидай! — послышалось из чрева барки.
Ломоть хлеба исчез в окне.
— Смотри мне, чтоб смирно было! — ещё раз погрозил Матюшка и пошел сметать снег.
— Матюшка! Иди же ты ужинать! — крикнула Аксинья, открыв дверь.
Матюшка бросил метлу, вошел в харчеву и начал раздеваться.
— Неохота мне ужинать-то, хозяюшка, — сказал он. — Хлебца поел да устал малость. Лучше утром поем.
— Ну, как хочешь. Твоя доля не пропадёт. Завтра поешь, — ответила хозяйка.
Матюшка влез на полати и хотел уснуть. Но ему не спалось. Мысль, что там внизу, под ними есть чужой человек, не давала ему покоя. Что он там делает? Спит или сидит? Холодно там. Не напроказить ли хочет? Эти вопросы мучили его, всё время он ворочался с боку на бок. В эту ночь он чаще, чем когда-нибудь, выбегал наружу и осматривал кругом барку. Ничего. Тихо, мирно, и огня нет. Стало быть, пожара не будет. Потом, отзвонив на биле, он возвращался в харчеву на свою полать.
Ранним утром, когда все ещё спали, Матюшка взял топор и вышел чистить прорубь. Но он пошел не к проруби, а к канату. Схватившись за него руками, он начал взбираться вверх, но это ему никак не удавалось. Он не мог удержаться наверху каната, как тот ночной попрошайка, и постоянно подворачивался под канат.
— Ловок! — подумал Матюшка. — Доброму человеку тут ни за что не влезть. Ладно ж, попробуем еще.
Он мог бы достигнуть окошка, спустившись с носа барки, но ему захотелось по верёвке, и после нескольких усилий он подтянулся до самого окна, с большим трудом перевернулся на канате, сев на него верхом, ухватился за окно и впрыгнул в барку.
Внутри барки было полутемно и жутко. Из противоположного окошка едва брезжил утренний свет. Тихо ступая через перекладины, Матюшка подвигался вперед и высматривал, где спит его ночной гость. Казалось, никого не было. В самом далёком углу Матюшка заметил сваленные в кучу пустые мешки и рогожные кули. «Должно быть, здесь», — подумал он. Но и тут, казалось, никого не было. И если б не рваный сапог, торчавший из-под рогожи, Матюшка и не догадался бы, что в этой куче спит человек. «А почему бы и не спать? — смекнул Матюшка, — ведь спал же я в сене». И он начал потихоньку разрывать мешки. Вскоре он открыл своего гостя.
— Вставай! — говорил он. — Пора. Скоро проснутся все, увидят... Вставай!
Ванька в испуге открыл глаза и вскочил. Но тихий участливый голос Матюшки успокоил его.
— Тебе что, холодно было спать, а?
— Нет, тепло. Даже пот прошиб.
В то же время, вынырнув из своей берлоги на свежий воздух, он начал дрожать. Матюшка с жалостью смотрел на него.
Ванька был весь в рубищах, лёгкое пальтишко едва прикрывало его тело, рваная шапчонка, рваные сапоги... «Вот нищета-то!» — подумал Матюшка. Он вынул из-за пазухи принесенный ломоть ситного, кусок холодного отварного мяса и одну луковицу и протянул всё это Ваньке.
— На, бери! — сказал он. — Да скорей уходи. В дороге съешь. Иди, брат, скорей.
— Спасибо! — сказал Ванька и направился к выходу.
— Придёшь, что ль, опять?
— Приду. Впустишь?
— Ладно. Только незаметно.
После этого Матюшка как ни в чем не бывало пошёл расчищать прорубь, разогревать самовар и сметать с палубы снег.
Никто не узнал ночной тайны Матюшки.
Сам он несколько дней подряд был неспокоен и озабочен. А вдруг откроется? Что тогда будет? Все рассердятся. Но понемногу он привык к своей тайне и перестал бояться. И разве что-нибудь дурное делал он? Ведь принял же его к себе старый Фёдор, отчего бы и ему не принять такого же сироту? «Меня дед кормил, и я кормлю Ваньку своим завтраком, — думал Матюшка. — Нет, не худое это дело. Пусть до весны доживёт, а там мы уедем. Тепло ему будет и в парке».
На этом он и успокоился.
Стояли лютые крещенские морозы, и Матюшка рад был за своего нового знакомца. Тепло ему там, и сыт хоть малость. И часто, когда Ванька приходил на ночлег, Матюшка уже поджидал его и передавал ему какую-нибудь закуску. Они перекидывались несколькими словами и расставались. Матюшка ближе узнал Ваньку и убедился, что это был хороший, смышлёный мальчик. И тем больше жалел его. Он полюбил его как брата.
Глубокие зимние ночи скрывали сокровенную тайну Матюшки и, казалось, никто не узнает её. По крайней мере, так думалось ему. Но он ошибся. Его тайна обнаружилась. Однажды старый Фёдор, обеспокоенный долгим отсутствием Матюшки, выглянул на палубу и не заметил своего приёмыша. Снег был сметён. Куда же девался Матюшка? Старик постоял несколько минут, высматривая мальчика, и вдруг услышал голос на корме. Взглянув туда, он увидел Матюшку, лежащего на палубе, он с кем- то, очевидно, снизу разговаривал. Старик заподозрил что-то неладное. Простоял он ещё несколько минут и, лишь когда Матюшка начал подниматься, быстро юркнул в харчеву. Ничего не подозревая, Матюшка вернулся домой.
— Что так долго, детка, сидел на холоду? — спросил старик.
— Снегу уйму навалило... И ночь хороша... На звёзды смотрел... —ответил Матюшка.
Старик промолчал. Но подозрения его усилились, и он решил проследить своего приёмыша. Он ничего не говорил и лишь смотрел. И вот чрез несколько дней он опять увидел Матюшку лежащим на корме и с кем-то разговаривающим. Старик услышал даже слова: «На, лови!» Тяжёлое чувство одолело стариком. «Неужели мальчишка избалован? — думал он. — Неужели что-нибудь недоброе затеял? Ой, недоброе, недоброе». И старик решил его допросить.
На другой день, когда Кузьма с женой ушли на берег, Фёдор строго спросил мальчика:
— Матвей! Ты что это такое надумал?
— Я?.. Я... Ничего, дедушко, — проговорил оторопевший Матюшка.
— Врёшь. Ты что-то надумал. Проказничать, а?
Матюшка молчал. Он понял, что дед знает его тайну.
— Говори, что ты делаешь? А-а-а!.. Так за хлеб-соль да за ласку платят, а?.. Говори, свинёнок!
Матюшка ни разу не видал старика таким сердитым. Он расплакался навзрыд и бросился старику на шею.
— Я ничего, ничего дурного, дедушко, милый... родненький... Я только сироту приютил... Он на морозе околел бы, он нищий...
— Кто такой он, говори!.. Ну!
И Матюшка подробно рассказал всю историю с Ванькой.
Чистосердечный рассказ его растрогал старика.
— Ну, ладно, что не так уж худо, как я думал, — сказал Фёдор. — А вот видишь, детка, как нехорошо скрывать, хоть и доброе оно дело. Ты думаешь: я тебя приютил и накормил, так и ты можешь! Нет, детка. Там я сам себе был хозяин, а ты себе не хозяин. Над тобой есть другой, чужим добром не распоряжайся. Ну, что я теперь скажу Кузьме?
— Дедушко, родненький, поговори хозяину-то, чтоб он простил. И чтоб не выгонял он Ваньку до весны. Он дурного ничего не делает. Поговори, родненький!..
— Ну ладно, Кузьма — человек понимающий, добрый. Да, смотри, чтоб впредь ничего не скрывать!
Когда Матюшку услали к вечеру на берег, старик остался с хозяевами и рассказал им всю тайну Матюшки. Кузьма не знал, что и делать — сердиться или веселиться, — и все равно приговаривал: «Ах, мальчишка! Ах, скверный мальчишка!»
— Да ты, кум, не сердись на него, ведь он не по разуму, а по детской душе. Простить его надо.
— Конечно, надо. А только и усовестить надо. Потому, по глупости, может что и дурное сотворить. Ах, мальчишка этакий! Да пойми ты, кум, сам я сделал бы то же, что и он. Хорошо он сделал, по совести. Но зачем он скрыл это от нас, вот что обидно! Ну, да ладно. Завтра я его усовещу, а теперь — молчок.
Когда пришел Матюшка, он ничего не заметил на лицах хозяев, как будто о нём и разговора не было. Все были приветливы по-прежнему. «Не успел дед рассказать», — подумалось ему. И с этой мыслью он лёг спать. Но рано утром его разбудил сам Кузьма.
— Одевайся-ка, паренёк, пойдём, помоги мне.
Матюшка, ничего не подозревая, живо оделся.
Они вышли на палубу. Кузьма подошел к люку, который был закрыт сверху досками, и начал их разрывать. Матюшка начал чувствовать, что дело плохо, но молчал и помогал в работе.
— Надо посмотреть, сколько бочек масла можно поместить в барку, — говорил Кузьма. — Ну-ка, пойдём.
По лестнице, которою служила доска с набитыми на ней дощечками в виде перекладин, они спустились внутрь. Кузьма направился прямо к мешкам и рогожам и начал не спеша разрывать их. Матюшка, бледный, стоял ни жив ни мёртв. Вскоре из-под рогож показалась фигурка несчастного Ваньки. Он проснулся, в страхе вскочил и хотел было бежать, но Кузьма схватил его за руку.
— Постой! Успеешь. Не бойся. —Так-то ты стережёшь мою барку? — спросил он Матюшку.
Матюшка молчал. По его бледному лицу ручьём текли слезы. Кузьме стало жалко мальчика.
— Вот видишь, — сказал он ласково, — как нехорошо скрывать? И доброе дело ты сделал, а вышло нехорошо. А если бы сказал мне, я бы позволил ему ночевать. И не бегал бы он сюда украдкой, раньше приходил бы и больше бы спал. Ты думаешь, я такой дурной человек, что прогоню этого малыша? Напрасно так думал. Я не хуже тебя, я то же самое сделал бы... Ну, ладно. Успокойся. Больше не буду говорить.
И он ласково похлопал Матюшку по плечу.
— Дяденька... простите... больше не буду... — рыдал Матюшка.
— Ладно, ладно. Ступайте оба наверх.
Изумлённый Ванька послушно полез наверх, за ним остальные. Все трое вошли в харчеву. Там уже все проснулись.
— Вот наш ночлежка-то! Посмотрите, — сказал Кузьма и выдвинул Ваньку вперёд. Его начали расспрашивать. Оборванный вид его, несчастное, исхудалое лицо вызвали у всех жалость к нему; ему дали чаю и большой кусок ситного. Он жадно ел и не верил своему счастью.
— Вот что скажу я тебе, — говорил ему Кузьма. — В харчеве у меня нет места тебе для ночлега, потому — тесно, и не знаем ещё тебя мы по-хорошему; а в барке ночуй сколько угодно. Только ходи честным путем, прямо на барку, как все мы ходим, а отсюда чрез люк внутрь. А по верёвке чрез окно чтоб мне ни шагу. Матюшка, сейчас же заколоти то окошко. Приятелей своих ты тоже не води и огня не смей жечь. Слышишь!
— Слышу. Спасибо, дяденька!
— Можешь приходить раньше и спать подольше, сколько тебе надо... А если когда голодуха застанет — приходи, может, что и найдётся у нас поесть, понял?
— Понял, дяденька... Спасибо.
— А работать ты хочешь? — неожиданно спросил Кузьма.
— Хочу, дяденька.
— Так вот тебе мой сказ. Если не будешь баловать, весной дам тебе работу... вместе с Матюшкой будешь работать... И ещё заплачу.
Ванька был бесконечно рад. А с ним и Матюшка.
С тех пор Ванька уже не украдкой, как прежде, а открыто приходил на барку, и не в глухую полночь, а в сумерки. Когда он был голоден, то заходил в харчеву и просил поесть, а чай он пил каждое утро. Кузьма отдал ему свои старые, поношенные сапоги; они были хоть и велики непомерно, но в них было теплее. Это был хороший, честный мальчик, открытый и простой — и все его полюбили.
Прошло два месяца спокойной, тихой жизни на барке, и наступила весна. Снег почернел, на льду показались полыньи. Солнышко сильно припекало и часто выгоняло старого Фёдора из харчевы на палубу погреть старые кости. Здесь к нему подсаживались Матюшка и Ванька, и бесконечные разговоры шли здесь о предстоящем путешествии.
— Ну, теперь, молодчики, пора и за дело, — сказал как-то Кузьма. — Весна сильно забрала, лёд скоро тронется. Перво-наперво обрубите вы лёд вокруг барки, чтобы её не унесло льдом, а потом будем чинить её.
Действительно, пора было приняться за работу. На соседних барках уже слышался беспрерывный стук молотков. Кузьма выдал каждому мальчику по железному лому и велел долбить им лёд.
— Смотри, не утопите лома, а то пропадёт. Держи крепко, — говорил он.
Ломы действительно были тяжелы, но мальчики весело принялись за работу. Нашлось дело и старому Фёдору, он начал конопатить барку, без чего ни одна барка в далёкое плавание с грузом не пойдёт. А сам Кузьма, набив карманы гвоздями, похаживал вокруг барки и заколачивал каждую щель. Когда чрез несколько дней мальчики кончили свою работу, они начали помогать старшим, в особенности Фёдору, который работал медленно. Починка барки продолжалась больше месяца. За это время прошел лёд, вода в реке спала, всё говорило о том, что скоро в дорогу.
— Ну, барочка наша готова, — сказал Кузьма. — Что новёшенькая. Теперь с Богом и в дорожку. Скоро едем.
Действительно, чрез два дня ранним утром к барке подошел буксирный пароходик. Привязали к нему на длинном канате барку, отвязали её от берега, пароход запыхтел, засвистал — и барка тронулась. Она выплыла на средину реки и плавно двинулась вперёд. Пароходик подвез её к одной из биржевых пристаней, и тут-то началась горячая работа — нагрузка барки товаром.
Откуда-то из тёмных погребов рабочие выкатывали наружу большие, тяжёлые бочки, катили их по мостку на палубу барки, а здесь другие рабочие принимали бочки и спускали их внутрь барки, где и укладывали рядком. Работа кипела с утра до вечера, и чрез несколько дней барка была нагружена. Она сильно осела, но течи нигде не дала. Кузьма заканчивал свои дела в городе, надо было спешить, чтобы очистить место для других, ждавших очереди, барок. Матюшка с нетерпением ждал, когда, наконец, вырвется из этого шумного города и увидит поля и леса. А Ванька... Он сидел на палубе скучный и печальный как могила.
— Ну, завтра утречком двигаемся в далёкий путь, — сказал Кузьма Фёдору, который вместе с мальчиками сидел на палубе и грел на солнце свои кости.
Ванька вдруг встал и подошел к Кузьме.
— А я, дяденька, как же?.. — задыхаясь, спросил он. — Меня возьмёте?
— Тебя?.. Вот так штука! А ты разве хочешь?
— Хочу, хочу, дяденька.
— Да зачем тебе?.. Куда тебе? Ведь у тебя родни там нет.
— У меня нигде нет её.
— Да что ты будешь делать на барке-то? Работы ведь на всех не хватит.
— Буду все делать... Возьмите, дяденька! — воскликнул Ванька и расплакался.
— Вот так штука!
— Всё равно где побираться, здесь или там... Я здесь пропаду... — хныкал Ванька.
— Возьмите, дяденька, — подхватил Матюшка. — Хорошо будет.
— Ив самом деле, кум, не взять ли мальчишку, а? — сказал Фёдор. — Не убудет нам, а? Возьми, что ль?
— Да что вы все на меня напали, точно сговорились, — весело воскликнул Кузьма. — Ну, что ж, взять, так взять! Поезжай уж, разбойник.
Ванька подскочил от радости; не меньше его обрадовались Матюшка и Фёдор.
— Едем все, — подтвердил Кузьма. — Вместе горевали зиму, вместе поедем и на дачу. Ну, готовьтесь: завтра в путь.
Наутро буксирный пароход вывел барку из ряда других и, весело пыхтя, повёз её вверх по Неве.