По пустынным улицам города, слабо освещённым мерцающими фонарями, медленно подвигалась вперёд небольшая фигурка мальчика. Потоки беспрерывного осеннего дождя обливали тусклые стёкла фонарей, хлестали мальчика в лицо, а он все шёл и шёл вперёд, без мысли, без цели, лишь бы идти и не стоять на одном месте. Его пронизывал холод, он весь промок и старался согреть руки, засунув их в рукава. На улицах не было ни души, люди попрятались в дома, ваньки мирно дремали под кузовами своих экипажей; лишь изредка прогрохочут вдалеке дрожки по булыжной мостовой, да порывы ветра и плеск дождя нарушат тишину и наполнят пустоту ночи. И долго бродила в этой ночной пустоте одинокая, печальная фигурка мальчика. Но бокам улиц высились чёрные силуэты громадных скучных домов, ворота были негостеприимно закрыты, и некуда было укрыться от потоков дождя, присесть для отдыха. И, подвигаясь медленно вперёд, мальчик приблизился к окраине города. Впереди показалась широкая река, откуда с такой силой ветер нёс дождевые потоки, а на берегу её выросли чудовищные силуэты громадных, неуклюжих чёрных барок.

Мальчику стало страшно.

Он давно промок и прозяб, ноги подгибались от усталости, а в довершение всего — зловещая река и угрюмые барки навеяли на него жуткость. И под шум и плеск дождевых капель, под завывание ветра на пустынном берегу раздалось едва слышное, заглушённое рыдание маленького скитальца.

Вскоре барки преобразились. Из низких, приземистых они превратились в высокие, словно дома. Вглядевшись в них, мальчик увидел, что это были барки, высоко нагруженные сеном. «Хорошо бы теперь зарыться в сено!» — подумалось ему. Тепло, сухо, ветер не продувает там. Вон, на одной барке сено наполовину разгружено. Но барки стоят на воде, прикрепленные к берегу канатами, и хода к ним нет. Вдруг до слуха мальчика донёсся глухой, продолжительный кашель. Мальчик остановился. Кашель раздавался в одной из барок, исходил изнутри её. Значит, там есть люди. Но где они, как попали туда? Мальчик стоял несколько минут в недоумении и вдруг увидел длинную, широкую доску, ведущую от берега к борту барки. Он решил идти туда. Будь что будет. Не пропадать же здесь, в этой пустыне. А может быть, добрые люди сжалятся и пустят переночевать. И он пошёл по мокрой доске.

— Кхэ-кхэ-кхэ!.. О Господи Иисусе! — послышалось из сена, когда мальчик ступил на барку. Впереди себя, в стене сена, он увидел рогожу, закрывавшую вход в недра сена; из-за этой рогожи и раздавался кашель. Мальчик не решился приподнять рогожу и дал знать о себе тоже кашлем.

— Кто там? — послышалось изнутри.

— Пустите, дяденька, переночевать!.. — сквозь слёзы проговорил мальчик.

— Переночевать! Кхэ-кхэ-кхэ!.. А у меня постоялый двор, что ли? Или гостиница? Кхэ-кхэ-кхэ! Ну, показывайся, кто там?

Тогда мальчик приподнял край рогожи.

Впереди зияло чёрное отверстие в сене, и ничего в нём не было видно. Но человек, бывший внутри, хорошо видел маленькую фигурку, стоявшую у входа, промокшую, дрожащую от холода, робкую и нерешительную, и очевидно, сразу понял в чем дело.

— Ну входи, входи! — говорил он добродушно ворчливым голосом. — Не бойся. Закрывай скорее дверь-то, простудишь мои хоромы. Да не бойся же, говорят тебе. У меня украсть нечего, от тебя тоже нечего взять, стало быть, мы квиты. Вишь, как намок, прости Господи! Ну, скидывай свою бобровую шубу да зарывайся в сено, живо!

Добродушный старческий голос ободрил мальчика. Он вошёл в сено, в котором не видно было ни зги, и начал одевать свое намокшее платье. Здесь было тепло, даже душно. Подняв руку вверх, он нащупал низкий потолок из сена; слева тоже, а впереди рука не достала сена, должно быть, это дыра длинная. Где-то в глубине её лежит какой-то человек, должно быть, старик, и говорит, а лица не видно. Но мальчику уже не страшно, он понимает, что в этой тёмной, непонятной дыре, в душистом сене, с ним ничего не сделается и что лучше быть здесь, нежели под проливным дождём. Он ползком приблизился к старику и начал зарываться в сено.

— О Господи Иисусе! Мокрый весь, и дрожит, что лист осенний. Хорошенько зарывайся! У меня, брат, подушек и перин не полагается; такая уж гостиница, извини. Вишь, зубами ляскает. Стойка-с, брат, а ты не куришь?

— Нет, дяденька.

— Чтоб ни-ни, сохрани Бог! И спичек жечь тут нельзя; потому — чик и готово. Сразу всё сгорит. Ну, а как звать- то тебя?

— Матюшкой.

— A-а! Хорошее имя. Люблю его. У меня внук был, тоже Матюшкой звали. А меня звать Фёдором. А днём посмотришь на меня, так испугаешься. Ты думаешь, я — молодой? Э-ге! Седьмой десяток к концу идёт. Вот какой я! И борода длинная-предлинная... белая вся. А на носу у меня большая бородавка сидит. Вот какой я!

— А ты кто такой, дедушко? — спросил Матюшка. — Тоже от непогоды забрался сюда?

— Я-то? Ну, нет. Я, брат, у себя дома. Это моя изба. Сторожу я сено, вот и полагается мне эта фатера. Да, видишь, так разнемогся я. Второй день не выхожу, надо бы присматривать за хозяйским добром, особливо ночью. Дрянь, брат, дело, кхэ-кхэ-кхэ!..

— Я, дедушко, сбегаю, посмотрю, — вдруг вызвался Матюшка и быстро вылез из сена.

— Ты-то? Куда тебе! Ничего ещё не знаешь. Спи уж. А завтра посмотрим. Откуда ты взялся, скажи ты мне? Чего по ночам да под дождём шатаешься? Ты из какого места?

— Я из Архангельской губернии.

— A-а! Суседи будем. Я — вологжанин. А как попал-то сюда?

— Привезли сюда и отдали в лавку, мальчиком прислуживать. А приказчик драться стал, — сквозь слезы рассказывал Матюшка, — каждый день дерёт и дерёт, куда ни попало бьёт: и по голове, и по рукам... Ни за что, ни про что. Говорит: спасибо скажи, что учат тебя делу. Терпел я, терпел и не вытерпел. Сил не стало, взял и убежал. А в городе заблудился и не знал, куда деться, куда выйти. Двое суток бродил.

— Господи Иисусе! — воскликнул старик. — И чего только делают родители, присылаючи ребёнка на этакую каторгу! Знаю я эту науку хорошо, сам проходил её. Немало народу она сгубила. Мыслимое ли дело — из деревни парня прямо в лавку посадить, да ещё к этакому зверю. Душегубы! Кхэ-кхэ-кхэ!.. Ну ладно, не сокрушайся. Завтра подумаем, авось и проживём как-нибудь. Да ты говоришь: голоден?

— Сегодня не ел, дедушко.

— Эх, бедняга. Ну, до утра потерпи. А там покушаем вместе. Эки дела на свете. Спи!

В сене стало тихо. Изредка лишь раздавался глухой кашель старика. Снаружи завывал ветер да плескалась волна о борта барки, которая тихо покачивалась. Согревшийся в тёплом сене, убаюкиваемый покачиванием барки, усталый Матюшка крепко уснул.

Он спал долго.

Наутро старик открыл занавес, и свежий воздух вместе с слабым светом проник внутрь комнаты в сене. При этом свете старик впервые увидел своего ночного гостя. Матюшка лежал, весь зарывшись в сене, только голова была наверху. Прядки волос прилипли ко лбу, на лице играл румянец, мальчик сладко спал. Старик залюбовался им.

— Господи Иисусе праведный, — шептал он. — Такой крохотный, красивый, а столько горя претерпел! Не пущу я его, вот и всё. Пусть поживёт. Помощник мне будет. Вместо сына ал и внука оставлю...

Матюшка поздно проснулся.

С изумлением рассматривал он своё новое жилище. В одном углу стоял простой сундук, на нем жестяной чайник, чашка, ложка, в другом валялись лохмотья, служившие постелью для старика, а сам он сидел, прислонившись к сену, и с любовью смотрел на Матюшку. Впервые мальчик рассмотрел старика: у него был крупный нос, с одного бока которого сидела добродушнейшая бородавка, над глазами нависли длинные брови, а белая, жидкая борода закрывала всю грудь. Сначала Матюшке стало страшно, но потом он развеселился.

— Вот видишь, какой я страшный, — улыбаясь, сказал старик. — Да ты не бойся. Пока ты спал, я тут думу надумал. Ты куда думаешь деваться?

— Не знаю, дедушко. Домой бы надо.

— А как до дому дойдешь, дурашка ты?

— Не знаю.

— То-то. И я не знаю. Об этом надо не кое-как подумать, да я уж подумал. Есть тут у меня кум один, барку свою держит; вот как весной он поедет в путь, так и возьмёт тебя. До Бела-озера довезёт, а там, брат, сам смекнёшь, как дальше-то. До весны, стало быть, надо подождать, а пока она придёт, проживёшь зиму у меня. Ладно что ль, удумал я? Кхэ-кхэ-кхэ!..

— Ладно, ладно, дедушко, спасибо! — воскликнул обрадованный Матюшка.

— А жить ты у меня будешь тоже не без дела. Видишь, я занемог. Вот ты и помогай мне. За кипятком сбегаешь в чайную или там за харчами. Опять же, ночью надо пробежаться, сено осмотреть, в колотушку постукать... Харчей на двоих хватит: ешь вволю, хозяева не жалеют. А время будет, укладывай дрова. Тут рядом их продают. Заплатят тебе за работу, вот на дорогу и соберёшь. Ладно, что ль?

Матюшка был бесконечно счастлив. У него будет тёплый угол и пища, не придётся ему в осенний и зимний холод мыкаться по улицам, нищенствовать... Чего же больше? Да и жизнь интересная. И он сделался помощником старого Фёдора.

Прежде всего он осмотрел сенные барки, которые должен был сторожить. Они пришли издалека: одни — с Поволжья, другие — из Лифляндии, третьи — из Финляндии. Днём они показались ему иными. Длинным рядом, уходящим вдаль, стояли они на реке, вблизи берега, прикреплённые канатами. Каждая барка была сама по себе невысока, но нагружена сеном была очень высоко. Чтобы сено не разваливалось, оно с боков было окружено плетёнкой из хвороста: ото дна барки шли вверх высокие жерди, переплетённые прутьями.

«И куда столько сена запасено! — подумал Матюшка. — Нашей деревне хватило бы на век».

Ему и на мысль не пришло, что сена здесь запасено на всю зиму для столицы, а разве для неё нужно столько сена, сколько для деревни? Там есть коровы, лошади, а здесь ничего не видно, никакого скота. И вот он, маленький бродяжка, сделался сторожем всего этого добра, всего столичного сена. А много ль труда сторожить его? Пустяки. Но, так или иначе, весь корм для скота столицы был в руках маленького Матюшки.

Кроме обязанностей сторожа, Матюшке было много и другого дела. Каждый день утром и вечером он бегал в чайную заваривать чай, доставал провизию, ел, пил и спал вместе с Фёдором, а в свободное время укладывал дрова на возы, за что ему, хотя и немного, платили, а ночью старик часто будил его и посылал осмотреть сено и постучать в колотушку. Работа была нетрудная и интересная, а старик так хорошо относился к нему, что Матюшка привязался к нему всей своей детской душой.

А между тем старику становилось всё хуже и хуже. Изредка лишь выходил он на свежий воздух, всё время проводил в норе, хрипло дышал и тяжело кашлял. Незаметно прошла осень, наступили холода, а старик не поправлялся. Однажды он сказал Матюшке:

— Сынок, плохо мне стало. Пройди ты к куму Кузьме, на его барку. Стоит она на том берегу, по счёту сороковая. Надпись на ней есть: барка, мол, Кузьмы Герасимова. Скажи ты ему, что дед Фёдор плох больно стал, хочет видеть его. Пусть придет.

Матюшка без труда нашел указанную барку и исполнил поручение. На другой день барочник Кузьма пришёл. Это был здоровый мужик с окладистой чёрной бородой. Он долго разговаривал со стариком, и в заключение старик сказал:

— Вот что, кум. Видишь, вон мальчик. Взял я его с улицы, бродил он сиротой. Помог он мне, как родной сын; и славный мальчуган, старательный. Надо отправить его на родину. Так, ежели со мной случится что недоброе, довези ты его до Архангельской губернии. Он тебе помогай нелишней будет на барке.

— Ну что ж, чего не довезти, — подумав, сказал Кузьма. — Ничего не стоящее дело. Ладно, уж довезу. А если поможет мне в чём, так и сыт будет, и заработает кое- что.

— Вот видишь, сынок, — говорил старик после ухода кума, — дело сделано: весной сядешь на барку, кум тебя и довезёт. А ты старайся для него. Ох, жалко мне, жалко! Один останусь опять. Но надо тебе на родину, надо, ничего не поделаешь.

Как ни хорошо было Матюшке у старика, однако его тянуло на родину. Часто вспоминалась ему мать, которая с плачем провожала его в далёкий путь, и отец жалел его, только из-за денег и отпустил. Живы ль, здоровы они? И рвалось сердце Матюшки домой. А дни текли медленно, как один, так другой, и до весны было ещё далеко.

Казалось, ничто не нарушит заведённой однообразной жизни. Но случилось неожиданное событие, которое совершенно перевернуло жизнь Матюшки. Случилось оно в одну тёмную ночь, когда старик и Матюшка крепко спали на сене под свист вьюги, нёсшей целые вихри сухого холодного снега. В полночь Матюшка проснулся, чтобы осмотреть барки, всё ли в порядке, но едва он открыл глаза, как увидел сквозь рогожу, заслонявшую вход, ярко-красный свет. Он бросился к выходу и в ужасе увидел, что все барки с сеном объяты ярким жгучим пламенем. Казалось, весь мир наполнился ярко- красным светом, словно вся земля и река загорелись и горят адским огнем. Матюшка в ужасе бросился к старику.

Море огня подвигалось и нестерпимо палило

— Дедушко! — крикнул он, толкая старика. — Пожар, пожар!.. Горим!..

Старик проснулся и в изумлении широко раскрыл глаза. Он с трудом приподнялся и тотчас же грохнулся на сено. От ужаса он сразу обессилел.

— Горим!.. Горим!.. Сено наше горит!.. Батюшки, Иисусе праведный!..

Матюшка метался взад и вперёд и не знал, что делать. Громадное пламя быстро приближалось к их барке. Становилось дымно и жарко. Как во сне увидел Матюшка обоз проехавших пожарных, услышал звонки, крики; в струящемся воздухе двигались затянутые дымом фигуры пожарных, отовсюду бежали люди... А огонь всё ближе и ближе. Матюшка бросился в свою нору.

— Дедушко, выходи! — крикнул он отчаянным голосом. — Огонь, огонь!.. Сгорим!.. Вставай!.. Скорее, скорее!..

— Огонь!.. О Господи Иисусе!..

Старик напрасно силился подняться и выползти из норы. Руки и ноги отказывались служить. Он уже несколько дней не подымался со своей постели, теперь же силы совсем покинули его. Матюшка схватил его сзади под мышки и старался помочь ему приподняться, но тщетно. А между тем огонь все ярче и ярче освещает нору, она наполняется едким, удушливым дымом. Что делать? Неужели сгореть? Скоро нельзя будет вылезть: огонь захватит барку, и тогда бросайся в воду.

Напрягая все силы, Матюшка схватил старика за ноги и потащил его к выходу. Старик глухо стонал и не делал никаких усилий, чтобы помочь мальчику. А между тем жар постепенно усиливался, и из конца норы вдруг повалил густой дым. Матюшка бросился наружу и увидел, что их барка загорается.

— Кар-раул!.. Спасите!.. — громко крикнул он. — Но никто не услышал. В этом море огня, в треске и шипении, в дыму маленькая фигурка не была ни слышна, ни видна. Тогда Матюшка снова бросился в нору, схватил снова ноги старика и потащил его к выходу. Хоть бы на доску вытащить, а там и берег недалек. Ужасная опасность удвоила его силы, и вскоре беспомощный, почти безжизненный старик был вытащен на перекладину.

— Эй, вы!.. Лешие! — вдруг раздался голос рядом. — Тут вы аль где?.. Тут?.. Да ведь сгорите, черти!.. Живее!..

То был кум Кузьма. На барках увидали пожар, забили тревогу, и все проснулись. Кузьма бросился в лодку и поехал спасать больного кума, думая, что старый Фёдор спит и сгорит живьем. Он причалил лодку к доске и начал помогать Матюшке.

— Держи лодку, ну... вот так. Да крепче!.. Кум, держись за меня... Слышишь!

Старик молчал. Море огня подвигалось и нестерпимо палило. Тогда Кузьма схватил старика в охапку и вместе с ним впрыгнул в лодку. Она едва не опрокинулась. Он быстро положил старика на дно, сам схватил вёсла, сильно оттолкнулся от перекладины, взмахнул вёслами и въехал в реку.

Старик неподвижно лежал на дне лодки и тяжело стонал. Матюшка весь дрожал, несмотря на то что даже на реке было тепло от пылавшего невдалеке сена. Он сидел на корме и широко раскрытыми глазами смотрел на грандиозный пожар. Там, где рядами стояли, точно громадные дома, их барки с сеном, кипело море огня. Огненные вихри кружились, сталкивались, сливались в одну общую массу, а она волнами хлестала налево и направо и посылала к небу миллионы сверкающих искр. Было что-то ужасное в этом огненном хаосе. Треск, шум, рёв и смятение наполняли воздух. В реке, ещё не успевшей замёрзнуть, отразился весь пожар. Пустые барки, стоявшие на другом берегу, всегда чёрные, угрюмые, окрасились в красный цвет. Видны силуэты людей, в испуге вьются голуби, кричат проснувшиеся вороны... Огненные брызги летят высоко вверх и падают дождём на студёную воду и, когда коснутся её, с шипением погасают. Весь мир залит красным светом, и всё кажется необычайным и враждебным.

— Смотри, паренёк, смотри!.. — говорил Кузьма. — Другой раз такой беды не увидишь. Я сам впервые вижу. Вот беда-то, вот горе!..

— Ас чего это оне загорелись, дяденька? — спросил Матюшка.

— С чего? А кто их знает? Может, какой озорник нарочно подшутил, может, кто цыгарку близко бросил, а её ветром донесло до сена да раздуло, а может, пароход близко проходил, выбросил искру из трубы... Как знать? А ты, поди, намаялся со стариком?

— Намаялся, дяденька. Три дня он не вставал, подняться не мог. Уж я тащил, тащил его, думал — оба сгорим.

— Ну, молодец ты. Ужо потолкуем обо всём.

Лодка пристала к барке.

С большим трудом втащили больного старика наверх и внесли в харчеву, то есть маленькую избушку, стоявшую на палубе барки, и уложили его в постель. А Матюшка ещё долго сидел снаружи и смотрел на пожар. Он видел, как одна за другой загорались барки, видел, как сгорела их барка. Там, в норе, остался сундук старика, овчинная шуба, чайная посуда... Все сгорело. Барки на одном конце уже сгорели, там было пусто. Доходя до воды, огонь прекращался. А на другом конце люди спешно рубили канаты, прикреплявшие барки к берегу, и отводили уцелевшие из них далеко в реку. Но таких барок удалось спасти очень немного. Все остальные погибли.

Пожар длился всю ночь. Постепенно огонь начал гаснуть. Последний стог сена загорелся ярким факелом, погорел, посветил и начал погасать. Начали исчезать диковинные краски на реке и кровавые блики на зданиях; тёмная ночь вступала в свои права и вскоре закутала мир своей чёрной пеленой. Барки на этом берегу снова превратились в угрюмых чёрных чудовищ, река сделалась чёрной, неприветливой, и только едкий запах гари, да тлеющие слабыми огоньками вдали остовы сенных барок, да неумолкшие в воздухе шум и крики говорили о том, что здесь только что произошло необыкновенное событие: пожар сенных барок на воде.

Матюшке постлали на полати харчевы кафтан, и он завалился спать. Тревожна была эта ночь; и не менее тревожные думы ползли в голову Матюшки. Лёжа на полати, он долго не спал, ворочался с боку на бок, и всё время думал:

— Что-то будет? Куда я денусь? Что теперь со мной станется?..

А меж этих дум вспыхивали яркие картины грандиозного пожара.