Избежим скучного пересказа текстов о книгах, изъятых во Франции в эпоху революции, ограничимся лишь основными положениями[249]. Условно выделяются три периода, первый из которых отмечен трудностями, связанными с желанием предоставить собрания книг во всеобщее пользование и всплывающими при этом проблемами.
После ночи 4 августа и отмены привилегий декрет 2–4 ноября 1789 года предоставляет имущество церкви в распоряжение нации. Конечно же, поначалу речь идет не о книгах, а о земельной собственности. Но когда нужно было освобождать помещения, старинные аббатства и т. д., чтобы выставить их на продажу (с мая 1790 года), книги срочно перевозят на временные склады. Например, в Анже «необходимо было найти достаточно большие помещения и перевезти туда библиотеки семинарии, собора, богословского факультета, аббатств Туссен, Сен-Обен, Сен-Серж, Сен-Николя и Эй-о-Бонсомм, монастырей кордельеров, Бометт, якобинцев, августинцев, капуцинов, кармелитов, ораторианцев, миссионеров и т. д. Огромная работа. Библиотеки, которые нельзя было перевезти быстро, опечатывали. Библиотеку кордельеров, изначально оставленную на месте, также потом потребовалось перевезти. Больше всего книг было в аббатствах Туссен, Сен-Серж и Сен-Мартен. После многих перемещений <…> очень вредных для книг в 1791 году осталась только одна библиотека, в аббатстве Сен-Мартен»[250].
Сохраняется беспорядок, несмотря на то что декретом 14 ноября капитулам и монастырям было предписано сдать свои описи архивов и книг. 21 июля 1790 года было отменено право передачи обязательного экземпляра любого издания в Королевскую библиотеку, что отрезало важный источник пополнения фондов.
Ситуацию не удается стабилизировать: книги продолжают перемещать ради продажи зданий, а компетентных сотрудников для управления вновь образованными собраниями книг больше нет. Восьмого ноября 1790 года впервые собирается Комитет четырех наций для координации работ. Несмотря на публикацию инновационных нормативных текстов, главным среди которых следует назвать «Руководство по сохранению рукописей, хартий, печатей, печатных книг и т. д. <…> составляющих национальное достояние» (15 декабря 1790 года), результаты разочаровывают. Напротив, города, желающие взять в свои руки организацию библиотек, не могут получить на это разрешение, как жалуются в том же 1791 году жители Анже: «Библиотеки упраздненных монастырей <…> – это мертвые фонды, которые никто не использует и которые придут в негодность из-за влажности и пыли, если мы не поторопимся позаботиться о них и защитить от насекомых и крыс…»
Законодательная власть переходит к Учредительному собранию (30 сентября 1791 года), которое принимает меры против эмигрантов: 9 февраля 1792 года конфискуется так называемое имущество «второго происхождения», принадлежащее эмигрантам, как правило аристократам, которые отказывались возвращаться в страну. В таких городах, как Версаль, где конфисковывалось имущество королевского дворца и многих аристократических резиденций, в казну поступают огромные средства. Декрет от 30 марта предписывает произвести инвентаризацию этого имущества, но из-за политического кризиса вопрос книг отходит на второй план: король арестован в Варенне и заключен в тюрьму, монархия упразднена (21 сентября 1792 года), а неделю спустя на смену Законодательному собранию приходит Учредительное. Оно учреждает Комиссию по памятникам, в состав которой вошли некоторые члены прежнего Комитета четырех наций, а ей на смену в 1793 году придет Временная комиссия по искусствам, девятая секция которой, заседавшая в отеле Брионн, отвечает за «библиографию».
В 1794 году наконец-то начинается этап институционализации: 27 января книгохранилища становятся публичными библиотеками, в принципе, библиотека должна быть в каждом округе, но решение реализуется медленно, и последнее книгохранилище закроется только в 1811 году. Для оптимизации управления библиотеками издается серия законодательных актов. В частности, закон от 22 октября 1795 года предписывает создание как минимум одной центральной школы с публичной библиотекой в каждом департаменте. Книги снова перемещают с места на место, так что некоторые более эффективные или предприимчивые библиотеки получают право выбирать книги из других хранилищ: Франсуа Габриэль Прунель (1777–1853), таким образом, направил в библиотеку Школы здравоохранения Монпелье большое количество исключительно ценных книг, в частности из библиотеки Буйера, находившейся в Труа… Наконец-то открываются «национальные» библиотеки, как в Анже 30 марта 1798 года: «Нельзя сдержать восхищения, бросив взгляд на огромное собрание книг, работы тысяч ученых, плоды трудов многих веков. Какой разительный контраст по сравнению с 1793 годом, когда в этом же самом месте творился самый ужасный вандализм; когда мы вспоминаем, что в то время только и шли разговоры, что о доносах и смерти!» (газета Affiches d’Angers, 3 апреля 1798 года).
Многие библиотеки разместились в помещениях бывших иезуитских колледжей, которые иногда забирал город, после чего здесь устраивали центральные школы: так было в Дижоне, Доле, Гренобле и Валансьене. Зато Императорский университет, восстановленный в 1808 году, открылся без библиотеки, которая была конфискована и передана в распоряжение городов. В конечном итоге слом Старого режима в сфере библиотек прежде всего показал, что значительная часть конфискованных книг сразу же оказалась бесполезной. Но революция также привела к решительным инновациям, запустив процесс перехода от модели библиотеки привилегированных лиц к собранию книг, принципиально открытому для всех. Среди библиотек, которые действительно выиграли от этих событий, – в первую очередь основные парижские библиотеки, за исключением университетской: Королевская библиотека, библиотеки Мазарини, Святой Женевьевы и Арсенала. Последняя, на IV году революции ставшая Институтской библиотекой, в 1797 году была переименована в Национальную и публичную библиотеку Арсенала, а возглавил ее Юбер Паскаль Амейон.
Какие бы усилия ни предпринимали некоторые высококомпетентные специалисты, в результате революции было утеряно значительное количество книг. Точно оценить эти потери так и не удалось.
Первая и основная причина утраты книг связана с весьма средними условиями их хранения после конфискации и беспорядком, усиливающимся в связи с неоднократными перемещениями. Книги из разных библиотек Анже разделили по нескольким хранилищам, но в конце 1792 года муниципалитет решает объединить их в церкви Святого Мартина, которая, очевидно, не была приспособлена для этой цели. Книги «могут без каких-либо неудобств оставаться здесь до зимы. Но боюсь, как бы влажность, привычная для такого рода зданий, не повредила книги, если они будут находиться здесь и в это время года».
Поскольку все делалось в спешке, временная мебель обвалилась: «Это обрушение произошло из-за того <…> что полки были перегружены, а подпорки оказались слишком слабыми. Грохот раздался такой, что жители соседних домов его услышали и содрогнулись. К счастью, произошло это ночью. Из людей никто не пострадал, а вот ущерб для книг оказался безграничным, и потребовалось много времени, чтобы все привести в порядок».
Утрата книг из-за нехватки средств или небрежности остается частым явлением в населенных пунктах Дордони и Бельфора, куда перевозят библиотеки «капуцинов и кордельеров из Танна <…> под проливным дождем, в тележках угольщиков, промокшие почти до нитки, впитывающие отвратительный запах».
Еще сложнее ситуация на границах, где случалось даже, что «старую бумагу» использовали для изготовления боеприпасов… Иногда книги утрачивались из-за попыток благоустроить реквизированные помещения, так, библиотека Сан-Жермен-де-Пре была уничтожена из-за пожара на первом этаже здания (19 августа 1794 года). Декретом от 29 ноября того же года было запрещено устраивать какие-либо мастерские и складировать горючие материалы в помещениях, реквизированных под хранение книг, но для одной из богатейших научных библиотек Старого режима было уже слишком поздно. Реституция, которая будет проводиться в первые десятилетия XIX века, еще больше все запутает.
Еще одна причина утрат связана с некомпетентностью администраторов, отвечающих за книгохранилища и библиотеки, с хищениями и злоупотреблениями, а то и с ошибочными политическими решениями. Во многих малых и средних населенных пунктах не было специалистов, знающих, как обращаться с конфискованными книгами, не говоря уж об отсутствии денежных средств. В связи с этим никакой обработки коллекций не проводилось, а если она и проводилась, то шла очень медленно и давала более чем средние результаты.
В ирландской семинарии когда-то была прекрасная библиотека. По упразднении этого иностранного учреждения часть книг и рукописей <…> изъяли как Национальное достояние, а часть продал нечестный хранитель, приговоренный за растрату к кандалам. Осталось от библиотеки только то, что не посчитали достойным взять, то есть очень мало книг в плохом состоянии, почти всегда в виде разрозненных листов…[251]
Но чаще хищения происходят в момент конфискации имущества, и книготорговцы тоже находят в этом свой интерес, организовывая аукционы: известно, что в 1791 году часть рукописей Сен-Жермен-де-Пре приобрел Дубровский, атташе российского посольства в Париже, сейчас они хранятся в Санкт-Петербурге.
Наконец, как и в другие периоды смуты (в частности, религиозные кризисы), во время революции стремились уничтожить то, что считалось признаками минувшей злополучной эпохи, хотя аукционы конфискованных книг неоднократно приостанавливались или запрещались с октября 1792 года, а законом 24 октября 1793 года было запрещено уничтожать или повреждать книги и предметы искусства с символами Старого режима – как правило, гербами. Аббат Грегуар сыграл решающую роль в осознании интеллектуальной, научной и художественной (как объект культурного наследия) ценности конфискованных фондов, в частности, здесь важны написанные один за другим доклады «О библиографии» и «О вандализме» (1794): «Многие книги продавались дешево, на вес, иногда даже после указа от 10 октября 1792 года, который приостановил любые продажи такого рода. В других местах их расхитили <…>. Нужны были честные люди <…> Нужны были люди, сведущие в палеографии и библиографии…»
В сложившейся ситуации весьма примечательной фигурой был аббат Анри Жан Батист Грегуар (1750–1831)[252]. Он учился у иезуитов в Нанси, был профессором колледжа Понт-а-Муссон и кюре Эмбермениля, в 1789 году его избрали в Генеральные штаты, где он занял место среди ярых сторонников реформ, в частности, выступал за равноправие евреев и против рабства. Грегуара назначили конституционным епископом Блуа, некоторое время он председательствовал в Конвенте, а позже стал членом Совета пятисот, Законодательного корпуса и, наконец, сената. В рассматриваемое время он возмущается расхищением библиографических богатств, важность которых ему хорошо известна.
Во многих библиотеках нищенствующих орденов, которым некоторые люди придают очень мало значения, содержатся издания первого века книгопечатания (например, в бывшей библиотеке францисканцев из Саверна). Эти издания чрезвычайно дороги, а экземпляры, о которых мы говорим, никогда не перепродавались и находятся в идеальном состоянии. Именно такие книги и составили библиотеку некоего мистера Пэриса, каталог которой англичане напечатали и имели неосторожность направить его и во Францию. Книгу, которую здесь оценили в несколько экю, продали в Лондоне за 125 гиней…[253]
Новшество Грегуара в том, что он показывает, как современная проблематика наследия не должна укладываться в категории политической идеологии. Но он также показывает себя тонким и убежденным политиком, объясняя, как распространение «Просвещения», то есть книг, является лучшим гарантом политического выбора большинства в пользу революции – это проблематика, которая будет доминировать на протяжении большей части XIX века: «Свяжем же гениальность неразрывно с делом свободы. Она будет повсюду распространять республиканскую жизненную силу…»
Несмотря на все сложности, период революции отмечен развитием библиотечного дела, иногда под давлением обстоятельств (массы книг, которые нужно было обрабатывать), а иногда по причинам философского порядка. С точки зрения управления стоит проблема инвентаризации конфискованных коллекций. В ноябре 1790 года Комиссия четырех наций фиксирует нормы каталогизации с целью составления Централизованного каталога, так называемой «Библиографии Франции»[254]: ответственные на местах должны были описывать каждый экземпляр на рубашке игральной карты, затем карты должны были отправить в Париж, где их классифицировали и сводили воедино (если дело шло о нескольких экземплярах одного издания и т. д.). В своей Инструкции 1791 года Комиссия уточняет обязательную процедуру: игральную карту следует разрезать вдоль, так получалась библиотечная карточка с шифром. На другой карте указывалось точное библиографическое описание: шифр, наименование, место и дата издания, имя книготорговца или печатника, формат, особенности экземпляра (например, переплет), наконец, стандартизированное указание происхождения[255]. Карточки классифицировались по авторам, а потом все копировалось в реестр по округу. Потом в нижнем левом углу каждой карты делали дырочку и вставляли туда вощеную нить, и таким образом составляли пакеты карты по каждой букве алфавита. Все это отправляли в Париж, «в ящиках, тщательно выстланных клеенкой внутри и снаружи». В циркуляре также предписывается выделять анонимные произведения и классифицировать их по главному слову названия.
В Париже карточки переписывали и дополняли описания, каждое на листке в формате ин-кварто. При поступлении коробки с карточками ее содержание сравнивали с реестром уже зарегистрированных наименований, записывая только шифр уже известных работ или создавая новые листки для неизвестных. Эти листки классифицировались по авторам, а если автор неизвестен, то систематически. Для выполнения этой работы было нанято двенадцать агентов и, по оценкам Грегуара, всего направили около 1,2 миллиона карточек – значительное число дошло до наших дней. Но проект оказался утопическим из-за отсутствия квалифицированного персонала и средств, а также незаинтересованности части ответственных лиц. Хотя описи составляются, результат часто весьма средний. Округ Йонна не постеснялся направить извинения за то, что опись не была направлена в указанный срок: «Приносим свои искренние извинения, господа, за то, что не отправили вовремя эту опись, но вид у нее был настолько легкомысленный, что нам срочно пришлось заказывать книги, чтобы составить ее…»
В конечном итоге от проекта национального коллективного каталога официально отказались 4 апреля 1796 года.
Для реформаторов книга представляла собой главный инструмент Просвещения, а следовательно – двигатель прогресса и цивилизации. Необходимость просвещения масс в вопросах книжной культуры становилась особенно очевидной на фоне событий, показавших острую потребность в квалифицированных специалистах, способных систематизировать и организовать доступ к национальному книжному достоянию. «Печатный станок позволяет множить копии одного и того же произведения неограниченное количество раз и по низкой цене. Благодаря ему возможность иметь книги, приобретать их по своему вкусу и потребностям появилась у всех, кто умеет читать; и эта легкость чтения увеличила и распространила желание и средства к самообразованию <…>. Просвещение стало предметом активной, всеобщей торговли»[256].
Печать сама по себе освобождает людей от политических и религиозных цепей, устанавливая царство торжествующего разума, тем более что невозможно контролировать средства массовой информации и «достаточно плотно закрыть все двери, через которые стремится войти истина» (Кондорсе, с. 191). Революция положила конец исторической эпохе: Просвещение оказало такое влияние на общественное мнение, что большинство населения перешло на его сторону, сначала в Америке во время Войны за независимость, затем во Франции. На повестке дня встала наука о книгах, то есть библиография или книговедение. Циркуляр от 18 ноября 1798 года предусматривает организацию обучения по этой специальности в центральных школах, как это сделает Лэр в Осере в период с 1799 по 1801 год, но этот опыт не распространится повсеместно. В 1802 году Габриэль Пеньо опубликовал Толковый словарь по библиологии, который как бы представляет собой синтез этой мысли, организованной вокруг трансформации медиа. Библиология систематизирует программу Кондорсе с помощью книг и собраний книг: «Библиография <…> строго говоря, – это только техническое описание и классификация книг, тогда как библиология (теория библиографии) представляет собой толковый анализ человеческого знания, его взаимосвязей, последовательности и деления на части; она углубляется во все детали, касающиеся искусства речи, письма и печати, и разворачивает анналы литературного мира, чтобы шаг за шагом проследить прогресс человеческого духа»[257].
Парадоксально, но из-за политических решений и событий 1789–1815 годов, идеология, питаемая оптимизмом и верой в Просвещение, привела к разрушению большинства зданий библиотек и значительной части коллекций, не предоставив, однако, возможности донести до «народа» книги, которые могли бы ему понадобиться. Между тем не стоит недооценивать положительные политические последствия. Поначалу революционная конфискация имущества привела к большим потерям, но она также запустила систематическую политику сохранения книжного наследия нации. С другой стороны, вопрос образования и доступа к книге становится важным политическим выбором для общественности: даже когда идеологи исчезнут, связь между печатным словом и прогрессом культуры будет признаваться центральной политической проблемой.
Помимо передачи библиотек в ведение государственных органов, новым в этот период является профессионализация. Конфискация имущества духовенства – основополагающее событие: часто ответственные за старые библиотеки оставались их управляющими при новом строе, как показывают примеры Булемье в Дижоне, Лэра в Сансе и Осере, Пингре в библиотеке Святой Женевьевы и Леблона в библиотеке Мазарини[258]. Дану, в прошлом ораторианец и библиотекарь, оставался видным политиком вплоть до Июльской монархии: он сыграл решающую роль для библиотеки Святой Женевьевы, ставшей Библиотекой Пантеона, а также для библиотек в целом – не стоит забывать и об Архиве, главным хранителем которого он был с 1804 года. Антуан Александр Барбье (1765–1825) – также священнослужитель, бывший викарий Мо (1789), затем конституционный священник Ла-Ферте-су-Жуар[259]. Член Временной комиссии по памятникам с 1794 года, он организовал библиотеку Директории (1798), позже переименованную в библиотеку Государственного совета; организуя библиотеку Министерства внутренних дел, он решает отказаться от систематического каталога в пользу каталога авторов; наконец, в 1806 году он опубликовал свой классический словарь анонимов и псевдонимов. Наполеон удивился, не увидев его имени в списке кандидатов на пост императорского библиотекаря. Вот как он выразился в своей обычной энергичной манере: «Я не вижу в списке имени человека, которого всегда встречаю в библиотеке [Государственного совета] и который никогда не заставлял меня ждать ни минуты, какую бы книгу, какие бы сведения я ни искал: пусть его призовут, должность его».
Барбье организовал библиотеку в Фонтенбло «для его величества, его министров и его Дома», библиотеки других императорских резиденций, Компьеня, Трианона и т. д., а также походную библиотеку для военных кампаний. Библиотечная служба зависела от Дома его императорского величества и занималась составлением фондов, управлением ими (переплеты, каталоги, бюджет), организацией выдачи книг на руки и подписками («Вестник», «Бюллетень законов» и т. д.). Эта организация продолжит работу и при Реставрации: библиотека Лувра, открытая в 1818 году, – одна из лучших во Франции, а «дворцовые библиотеки» продолжат работу до конца Второй империи. Что же до императорского библиотекаря, он ушел в отставку в 1822 году.
Эта тенденция к признанию необходимости в профессиональной компетентности привела к основанию первой Школы хартий в Париже в 1821 году. Однако в учебных курсах того времени, как правило, отсутствовал вопрос библиотек – хотя в 1829 году в Школе прошла глубокая реформа, обучение по профессиям, связанным с библиотеками, началось здесь только во второй половине XIX века.