Конфликт интересов между сторонами, борющимися за контроль над доступом к книжным собраниям, обостряется за пределами монаршей резиденции и столицы. Главный вопрос заключается в том, сохранит ли библиотека связь с короной и ее представителями или перейдет под влияние гражданских институтов. Несколько социальных групп конкурируют между собой за роль связующего звена.
Библиотеки во французской провинции становятся более открытыми, что выгодно для священнослужителей и представителей буржуазии или аристократов мантии, а также магистратов.
Клод Жолли подчеркивает, что с 1730-х годов католическая реформа как будто выдыхается, и проявляется это в относительном равнодушии монастырских библиотек, даже у мавристов. Зато некоторые священнослужители заботятся о доступности личных библиотек после своей кончины: так произошло в Абвиле в 1643 году, когда каноник Жан Ле Руленуа, директор колледжа, завещал ему свои книги, не требуя предоставить их в публичное пользование. А в 1651 году каноник Жак Эннекен (1576–1661), профессор богословия в Сорбонне, завещает личную библиотеку кордельерам из своего родного города Труа, при условии, что они предоставят их в распоряжение «всем, кто пожелает, по понедельникам, средам и пятницам, с полудня до заката, когда не требуется зажигать огонь или свечи».
Жан-Батист Буасо родился в Безансоне в 1638 году, учился в Доле и Париже, путешествовал по Италии, Германии и Нидерландам. Он существенно пополнил свою коллекцию, приобретя часть библиотеки Гранвеля, в том числе его «Мемуары» (1664). Возглавив аббатство Святого Винсента в Безансоне, в 1694 году он завещал всю свою библиотеку бенедиктинцам этого города, при условии, что она будет открыта для публики два дня в неделю, и предусмотрел капитал в размере 2000 экю (12 000 ливров) для содержания библиотеки. Библиотека открылась 7 июля 1696 года: книги представлены «в зале, который будет открыт два раза в неделю для всех желающих, которые смогут здесь читать и учиться столько времени, сколько пожелают в течение этих двух дней, но с собой уносить книги не разрешается»[230].
Епископы также активно включаются в этот процесс, следуя примеру епископа де Вертамона. В 1704 году он передал свое книжное собрание иезуитам города Памье, оговорив обязательное условие: библиотека должна быть открыта для публики в дни работы колледжа с 13 до 16 часов. Также известен случай Массийона в Клермон-Ферране (1742), но самый замечательный пример – это история Малахии д’Ингимбера (1683–1757)[231]. Молодый человек, выходец из семьи среднего достатка, учился у иезуитов в Карпантра, а потом вступил в орден доминиканцев и продолжил учебу в Экс-ан-Провансе в Париже. Приехав в Рим в 1709 году, он остался в Италии до 1735 года, где и собрал библиотеку, вероятно подражая своему патрону, кардиналу Корсини. После назначения епископом Карпантра д’Ингимбер перевез туда из Рима около 4 000 книг, карт и гравюр, коллекцию медалей, картины и другие произведения искусства. В 1740 году он приобрел отель де Гранди-Поммероль, который перестроил, чтобы открыть в нем Музей-библиотеку, причем первый этаж был отведен под книги. В папской булле 1746 года ему дано разрешение завещать библиотеку, чтобы гарантировать сохранность фондов.
Вторая группа, наиболее активно участвующая в организации открытых библиотек, – это, безусловно, магистраты, аристократия мантии и парламентарии. Эти категории иногда пересекаются с предыдущей, например, Пьер Февре, первый церковный советник парламента Дижона, также был каноником и канцлером Сент-Шапель. В 1701 году он завещал свои 6000 томов и ренту в размере 200 ливров колледжу Годран, при условии, чтобы библиотека была открыта для публики два раза в неделю, – но до ухода иезуитов она будет функционировать отдельно от библиотеки колледжа. В Пуатье проект библиотеки задуман интендантом Жаном Ле Наном (1732–1743), затем его подхватил канцлер университета Андре Жозеф Дегруа (1761), но в конечном итоге именно студенты Школы права в 1783 году открыли подписку на создание библиотеки, открытие которой состоялось в тот же год[232]. Мы уже упоминали выше пример Парижа, получившего в наследство библиотеку Морио и библиотеку адвокатов.
Королевство Франция – это не какой-то особый случай, и понемногу повсюду в Европе городские власти, магистраты, олдермены, английские корпорации[233] начинают играть ключевую роль в организации библиотек, возможно в большей степени в странах, принявших протестантизм. Так произошло в Лейпциге, где была университетская библиотека, но в 1677 году город позаботился о создании собрания книг, которым могли бы пользоваться все желающие, даже не имеющие отношения к университету. Сначала библиотека разместилась на первом этаже Арсенала в большом зале с картушем над входом «Bibliotheca Senat[us] Lips[iensis]» (Библиотека сената Лейпцига)[234]: считывается конкуренция с библиотекой государя. Библиотека задумана как энциклопедическая коллекция, а дополняет ее «Музей» с объектами искусства и разными диковинками. Она была доступна для публики по средам и субботам с двух до четырех часов пополудни, а книги здесь классифицировались по факультетам, но в 1755 году пришлось перенести ее в другое место. Новый зал, который считался одним из самых красивых среди немецких библиотек (76×22 м), возможно по модели Галле, был разделен на две части внушительной решеткой из кованого железа: по одну сторону располагалась часть, доступная для публики, по другую – прообраз книгохранилища, с полками и стеллажами. К сожалению, в ходе бомбардировок здание было разрушено…
Что же до Женевы, то здесь публичная библиотека открылась в 1702 году.
Блестящее исследование академий эпохи Просвещения во Франции опубликовал Даниэль Роше[235], который показал, как они укореняются в более старинных формах сообществ, перегруппируя образованные городские круги, иногда вокруг ментора-владельца библиотеки. Ученый (а впоследствии академик), чей взор неизменно обращен к саду Академоса, сознательно избегает суетливого городского «роения», находя отдохновение в трех надежных пристанищах: рабочем кабинете, библиотеке и саду. Позже модель Французской академии подтолкнет участников процесса к форме институционализации, о которой они прежде и не думали. С тех пор [старинные] формы сообществ исчезают. На их месте торжествуют интеллектуализированные собрания, которые везде упорядочиваются по одному принципу (Д. Рош).
Несмотря на то что говорит Рош, светский характер, изначально присущий академическому обществу, мог ограничить интерес к созданию новой библиотеки, так как у большинства участников были и собственные собрания книг. Французская академия не является исключением из этой логики, и, в конце концов, в XVIII веке ей принадлежало относительно мало книг: речь идет о закрытых и очень часто элитарных обществах, где доля просвещенного дворянства и даже высшей аристократии пропорционально выше. Хотя библиотеки академических обществ все же появляются и некоторые из них обладают реальной важностью, постепенно приобретают влияние и другие формы обществ, помимо традиционных академий, где доступ к книге играет куда большую роль, поскольку речь идет о менее привилегированных социальных группах. Это «музеи»[236], но также и другие типы учреждений, например Общество трик-трака в Бург-ан-Брессе, которое описывает Рош и которое представляет собой своего рода «форум»: «Вокруг трех бильярдных столов, карточных столов и периодических изданий собирается около шестидесяти человек, которые могут найти в “политическом кабинете” Энциклопедию и, для удобства обсуждения, удобные кресла. Ключевые преимущества этой успешной модели, превосходящей по привлекательности братства, ложи и академии, заключаются в следующем: более широкий доступ для участников, разнообразие форм деятельности и неограниченные возможности социального взаимодействия. Именно эти светские аспекты и обеспечили ее популярность».
Такой запрос приведет к организации новых структур, чисто коммерческого характера. Это модель читального зала, который, как правило, оказывает комплекс услуг: предоставление помещений и письменных принадлежностей, подписка на периодические издания, возможно выдача книг на дом. Эта деятельность продолжится и в XIX веке, и даже позже.
По сравнению с Францией, а также Испаний и Священной Римской империей «английский путь» выделяется ролью личной инициативы и ответственности, а также духом предпринимательства. Однако эти современные черты идут рука об руку с подчеркнутой формой консерватизма: лица, проявляющие инициативу всегда, тем или иным образом, имеют привилегии по рождению или благодаря своему состоянию, и, все чаще и чаще, по обеим причинам.
Фактически инициатива в библиотечном деле переходит к гражданскому обществу – монархическая власть, ослабленная сопротивлением аристократии и притязаниями парламента, более не способна сохранять в этой сфере ведущую роль. Парламент, контролируя бюджет, ограничивает прерогативы монархии: кризис достигает апогея в правление Карла I, что и приводит к гражданской войне (1642) и казни короля (1649). Реставрировать династию Стюартов в конечном счете не удалось, и после Карла II на престол вступил непреклонный Яков II. А при Вильгельме Оранском (1689) был подписан Билль о правах и установилась парламентская монархия: «Верхушка английского государства претерпела глубокую трансформацию с 1688 по 1720–1730 годы» (Пьер Шону). Сыграли свою роль и два других феномена. С одной стороны, аристократы-землевладельцы все больше смешиваются с высшей буржуазией, заработавшей состояние на торговле, и стремятся контролировать государство. С другой стороны, конфискация церковного имущества во время Реформации значительно обогатила местное дворянство, живущее за счет доходов от своей земли, представители которого могли, потратив небольшие средства, создать богатые личные библиотеки, но при этом остаться противниками какого-либо увеличения земельного налога… Такая ситуация обостряется, когда «английские войны» ослабили положение двора, как объясняет Сэмюэль Скорбью в 1664 году («Донесение о путешествие в Англию»): «Знатные люди, коим не нужно было более являться ко двору, занялись науками, и <…> кто обратился к химии, кто к механике, кто к математике или естественным наукам. Сам король [Карл II] ими не пренебрегал <…>. По возвращении из долгого изгнания <…> люди, которые нашли в учении свое утешение, не захотели выказывать наукам свою неблагодарность, забросив их ради обычной праздной жизни придворных; они предпочли найти место таким занятиям среди прочих развлечений, но не впадать в прежнее невежество. Посему лорды Дигби, Бойль, Бронкерс, Морей, Девоншир, Вустер и многие другие (поскольку английские дворяне почти все образованные и очень просвещенные) построили лаборатории, установили машины, открыли шахты и наняли сотни разных мастеров, чтобы попытаться изобрести что-то новое…»
Библиотека Вольфенбюттеля, картина Андреаса Кристиана Людвига Таке (1887–1888)
Роль английских ученых постоянно растет со времен лорд-канцлера Фрэнсиса Бэкона (1620). Упомянутый Сорбьером Роберт Бойль – одна из тех личностей, вокруг которых в 1640-е годы организуется неформальный кружок, со временем получивший статус академии и название «Королевское общество» (1660), – его самым известным членом был Исаак Ньютон (1642–1727), в 1703 году возглавивший эту организацию. В 1781 году у Королевского общества появится постоянное помещение – Сомерсет-хаус на Стрэнде. А Колледж антикваров (Elisabethan College of Antiquaries) появился еще в царствование Елизаветы I, и, в частности, Роберт Коттон был его членом.
Конъюнктура меняется в конце XVII века, когда Ричард Бентли публикует проект основания королевской библиотеки (Proposal for building a Royal Library, and establishing it by Act of Parliament, 1697)[237], а самые уважаемые коллекционеры и интеллектуалы снова идут в политику. Первый среди них, Роберт Харли (1661–1724), – приближенный королевы Анны, которая назначила его лордом-казначеем и присвоила титул графа Оксфорда. В 1714 году его отправили в отставку, и он вернулся к своим коллекциям и научным изысканиям: библиотеку он начал собирать в 1704 году, приобретя более 600 старинных рукописей, и со временем она стала одной из самых богатых в ту эпоху. Ее хранение он в 1708 году доверил Уэнли Хамфри (1672–1726), одному из основателей только что появившегося Общества антикваров. Цель этого общества – исследование исторических памятников Великобритании, и здесь встречались коллекционеры рукописей. При обществе работала библиотека, а собрания проходили сначала на Чэнсери-лейн, позже же она объединилась с Королевским обществом в Сомерсет-хаусе.
Теперь мы оказываемся совсем в иной среде и встречаем второго ключевого персонажа, Ганса Слоана (1660–1753), врача скромного происхождения, который открыл свой кабинет в Лондоне в 1689 году и вскоре уже лечил пациентов из самых высших кругов, в том числе саму королеву Анну и ее преемников из Ганноверской династии. Слоан был ученым и коллекционером, преемником Ньютона на посту председателя Королевского общества. Он организовал музей естествознания, древностей и нумизматики и библиотеку, включавшую 40 000 печатных книг и 4000 рукописей, у себя дома, сначала на Блумсбери-плейс, а потом в Челси. Широкая публика могла посетить музей и библиотеку, а ученые могли здесь поработать. Решение об основании Британского музея было принято по его инициативе: Слоан предложил завещать свою коллекцию нации, чтобы сохранить ее целостность и общедоступность, при условии выплаты его наследникам 20 000 фунтов. Парламентский акт утверждает этот принцип, и так, в 1753 году, был основан Британский музей (British Museum Act), а ответственность за него возложена на комитет (совет попечителей) и главного библиотекаря.
Новое учреждение располагается в Монтегю-хаусе, грандиозном дворце, построенном в Блумсбери первым герцогом Монтегю, причем часть его отводится под библиотеку, открывшуюся для публики в 1759 году («all studious and curious Persons»)[238]. В основу фондов легли библиотеки Слоана и Роберта Коттона, последняя была подарена в 1700 году внуком коллекционера, сэром Джоном Коттоном, «для общего блага», но к тому времени публичная библиотека так и не открылась, а среди ее сокровищ были Псалтырь из Линдисфарна и два экземпляра Великой хартии. Третьим важным вкладом в первоначальные фонды стало собрание Роберта Харли и его сына Эдварда (1741). После смерти последнего в 1743 году 50 000 печатных книг были проданы книготорговцу Томасу Осборну, который опубликовал их каталог, составленный Майклом Мэттером[239]. А рукописи в 1753 году были переданы государству за 10 000 фунтов. Наконец, сам король Карл II пожертвовал новому учреждению часть королевского собрания, а именно Старый королевский фонд, формировавшийся с 1470-х годов, – при этом библиотеке Британского музея пожаловано право получения обязательного экземпляра любого издания, предоставленное Королевской библиотеке с 1709 года. Поступали в библиотеку и многие другие дары, вплоть до Новой королевской библиотеки, пожертвованной Георгом IV до 1823 года.
При этом мы остаемся в мире привилегий, что относится и к другим библиотекам королевства: библиотекам английских университетов (Оксфорда и Кембридже) и четырех новых шотландских университетов; библиотек английских колледжей и Тринити-колледжа в Дублине; библиотек обычных школ и школ барристеров, соборов и приходов; наконец, библиотек городов, таких как Бристоль, Манчестер и Норидж. В конечном итоге в связи с ростом спроса в Великобритании появляются коммерческие структуры, кафе (где можно читать периодические издания) и платные библиотеки, более или менее соответствующие читальным залам на континенте.
Вопрос места играет двойственную роль. В начале XVIII века главным обоснованием существования библиотеки является оказание услуг – она должна быть открытой, – но политическая проблематика также присутствует. Хотя абсолютная монархия постепенно утрачивает актуальность, политический ландшафт сохраняет значительное разнообразие – от английской парламентской монархии до просвещенного деспотизма венского или потсдамского дворов и олигархического правления магнатов Центральной Европы.
За пределами германоязычного пространства культурное влияние заметно ослабевает. После того как османы захватили Венгрию, элиты, аристократия и богатая буржуазия, бежали из страны. С конца XVII века османов изгоняют, прежнее население возвращается, от чего, в первую очередь, выигрывают дворяне. В отсутствие королевского двора именно они организуют интеллектуальную жизнь в своем антураже, в частности, связанную с книгами и библиотеками, тем более что профессиональная сеть книгопечатников и книготорговцев на Востоке менее развиты, чем на Западе. Магнаты финансируют поместный суд, занимаются меценатской деятельностью и организуют в своих городских дворцах или загородных резиденциях библиотеки по западному образцу. В Венгрии и Трансильвании, как и в Богемии в эпоху Контрреформации, в этих библиотеках содержится несколько тысяч, даже десятков тысяч томов. Коллекцией Лобковица с 1781 года заведовал Бенджамин Фальмер, но самым известным библиотекарем тогда был Казанова, который служил у Валленштейнов в Дуксе (Духцове) с 1785 года, где и умер. При этом менее обеспеченные категории населения остаются в невыгодном положении, тем более что стоимость новых книг выше из-за географической удаленности.
А вскоре появится и первый республиканский опыт, бывшие «Тринадцать колоний» Северной Америки. В то время как Европа устремилась на завоевание всей планеты, соотношение сил между метрополиями старого континента и колониями меняется. В английских колониях решающую роль играет конфессия: пуритане Коннектикута еще с 1638 года планировали основать колледж с библиотекой, но корона это запретила. Колледж наконец-то был создан в 1700 году, но библиотека при нем была весьма скромная: сорок книг, переданных в дар. В 1716 году колледж перевели в Нью-Хейвен, а два года спустя он получил имя своего благотворителя, Галлуа Элайху Йеля (Йельский университет). Фонды библиотеки прирастали медленно, в основном благодаря пожертвованиям, крупнейшее из которых в 1733 году сделал Джордж Беркли, декан Лондондерри. В каталоге Томаса Клэпа, президента Йеля в 1742 году, 2500 книг, которые классифицируются в алфавитном порядке и по темам.
Благодаря Бенджамину Франклину (1706–1790) на первый план выходит фигура современного интеллектуала: Франклин не имел личного состояния и был самоучкой, но выстроил карьеру вокруг «медиа» как автор, журналист, книгопечатник и книготорговец-издатель. Он выступил инициатором кружка дискуссий и размышлений, «Хунто», который собирался в Филадельфии, а в 1731 году основал библиотеку с пятьюдесятью подписчиками, «Библиотечную компанию Филадельфии», чью модель быстро скопировали по всей Пенсильвании. Это первое собрание книг, самое богатое в Северной Америке, фактически выполняет функцию Национальной библиотеки, тем более что Филадельфия была первой столицей США. В те же годы в Америку эмигрирует молодой шотландец Джеймс Макгилл, где он занимается торговлей пушниной в районе Великих озер (1766). Составив состояние, он поселился в Монреале как негоциант, а после его смерти (1811) завещанная им крупная сумма позволила основать первый канадский колледж – будущий Университет Макгилла.