Крестовые походы, конечно же, играют главную роль в процессе культурного обмена между Востоком и Западом, в том числе в сфере библиотек. По возвращении из Крестового похода Людовик Святой (Людовик IX) первым основал библиотеку на третьем этаже дворцовой капеллы, рядом с Сент-Шапель: в зале с видом на Королевский архив («Сокровищницу грамот») хранился комплекс рукописей исключительно религиозного содержания, Библии и святоотеческие трактаты. Однако это собрание книг всегда оставалось частной собственностью и после смерти короля было распределено главным образом между различными религиозными учреждениями. У преемников короля также были небольшие библиотеки, и, наконец, Карл V организовал первую библиотеку, напоминающую современные.
Следуя логике феодализма, власть стремится к централизации, но для оправдания абсолютного характера власти правителю нужно доказать свою исключительность: речь идет об утверждении различия (в терминологии Бурдье), которое проявляется в обстановке (замок) и роскошном образе жизни, в «благородных» занятиях (охота и т. д.), но также и в досуге, посвященном искусствам, в меценатстве, в интеллектуальных интересах и в коллекционировании художественных произведений, в том числе организации библиотек. По заказу Иоанна II Доброго (1350–1364) были созданы роскошные рукописи, но только его дети задают образец государя-библиофила, начиная с Карла V, дофина Вьеннского (1349), регента во время пленения отца (битва при Пуатье, 1356), а затем короля с 1364 по 1380 год. Несмотря на сложнейшие проблемы, вызванные войной с Англией и неурядицами внутри королевства, ему удалось исправить положение дел. При этом он подает пример просвещенного государя, который окружает себя советниками, выбранными по их знаниям и опыту, и охотнее носит одежду университетского магистра, чем роскошное королевское платье.
Еще дофином он коллекционировал редкие экземпляры, и продолжил делать это, взойдя на трон: опись движимого имущества различных королевских резиденций, составленная в 1379 году, насчитывает 3900 рукописей. В 1367–1368 годах книги по приказу короля перевозят из дворца Сите в Сокольничью башню Лувра (на правом берегу Сены, на месте нынешнего павильона Сюлли)[78]. Годом позже он доверяет руководство библиотекой своему верному соратнику Жилю Мале – выходцу из провинциальной аристократии Иль-де-Франса, чья карьера стала воплощением тесной связи между королевской властью и образованными слоями дворянства. Кристина Пизанская описывает его так:
Был у короля Карла камердинер, и король, зная, что тот наделен множеством достоинств, очень любил его; он более прочих был в высшей степени начитан и прекрасно понимал суть речи <…> ибо он все еще жив, рыцарь, хозяин постоялого двора, наделен мудростью и всеми почитаем, так как король наделил его многими богатствами…
Мале – первый пример библиотекаря (даже если мы практически ничего не знаем о сути роли, которую исполнял «хранитель библиотеки»), он был очень близок к государю и даже стал его душеприказчиком. Он продолжил служить его преемнику, Карлу VI.
В Лувре библиотека занимала три этажа: на первом хранились книги короля, на втором – принцесс и, наконец, на третьем – книги на латыни. Стены были обшиты панелями, свод – кипарисовым деревом, мебель состояла из скамеек и, вероятно, сундуков и полок, а также «книжных колес». Речь идет о колесах, установленных на центральной горизонтальной оси, представление о том, как они выглядели, дают миниатюры XIV–XV веков: на каждой полке можно было разместить одну или более книг, что позволяло одновременно изучать несколько рукописей. Зал освещали «тридцать маленьких подсвечников и большая серебряная люстра». Нам также известно, что король пользовался очками для чтения[79].
В составленной Жилем Мале описи 1373 года перечислены 917 рукописей, причем многие из них оставались в Венсенском замке. Эта опись до нас не дошла, но после смерти короля на ее основе была проведена проверка наличия книг, вот почему нам известно ее содержание[80]. Библиотека располагает энциклопедическим собранием современного и новаторского направления: богословие в некотором смысле отходит на второй план, при этом почти три четверти книг написаны на старофранцузском языке, что знаменует собой решающий шаг в секуляризации культуры на уровне элиты королевства. Король и его советники также систематически приобретали новые книги, заказывая в городских скрипториях копии рукописей, а также новые тексты или французские переводы: так, Николай Орем перевел несколько трактатов Аристотеля и ряд текстов Петрарки. Очевидна политическая цель трактата «Сон садовника» об отношениях монархической власти с церковью, который Карл V приказал составить, а затем перевести на французский. «Большие хроники Франции», прежде составлявшиеся в Сен-Дени, теперь создаются по королевскому указу канцлером д’Оржемоном. Дело в том, что для короля библиотека, безусловно, являлась фактором политического отличия и источником удовольствия, но прежде всего это был инструмент обогащения мысли, побуждающий к размышлениям и действиям. В этом отношении значимо, что наиболее важные тексты копируются в двух экземплярах: один в большом формате для хранения, другой в более удобном формате для повседневного чтения и работы.
Но эстетические решения, принятые в библиотеке Карла V, также играют свою роль, а действия короля вводят инновации в художественной сфере. На некоторых изображениях выведен сам Карл V в мантии, расшитой лилиями, и белых перчатках, демонстрирующих статус государя. При королевском дворе в то время творят крупные художники: Жан де Брюгге работал в библиотеке, но также готовил картоны для шпалер «Анжерский апокалипсис» (1377–1380) на основе рукописи, одолженной королем своему брату Людовику, «для изготовления прекрасного ковра». В рукописях становится все больше изображений, и они уже относятся не исключительно к библейским сюжетам, но и к современным темам, при необходимости опять же с политической целью, как в случае с «Большими хрониками» или Книгой Таинств. Благодаря библиотеке Лувра в Иль-де-Франс утвердился фламандский стиль, а иконографические изображения стали более четкими (за счет введения перспективы) и усложненными (с новыми декоративными элементами, пейзажами и т. д.). Кристина Пизанская объясняет, что благодаря библиотеке король предстает перед современниками новым Птолемеем. Практика создания книг с посвящениями делает его господином литературы, и некоторые рукописи, вероятно заказанные Карлом V, особенно известны.
Карл V не завершит свой труд по созданию библиотеки, возможно из-за нехватки времени. После 1380 года библиотека потеряла свою целостность, поскольку по-прежнему была более привязана к личности государя, чем к институту монархии. Ряд рукописей перешли в собрания герцогов Анжуйского и Беррийского, а другие были утеряны: в описи, составленной Жаном Ле Бегом в 1411 году, указываются потери, при этом рукописи заботливо описываются и идентифицируются с указанием первых строк второго листа (поскольку первый лист, более хрупкий, мог быть утрачен) и последних строк книги. Таким образом, обозначения адаптированы к экономике рукописи как «уникальной книги», которую, при необходимости, можно точно идентифицировать. В конечном итоге сохранившиеся рукописи в 1429 году были переданы герцогу Бедфорду, а он отправил их в Лондон. Некоторые экземпляры впоследствии, возможно, были выкуплены пленными французскими принцами.
Библиотека Карла V характеризуется решительными инновациями по четырем важным направлениям, связанным с политической сферой: 1) Она задала образец: с тех пор прекрасная библиотека стала обязательным атрибутом суверена. Книги – это элемент различия, о котором заявляется как орнаментами, выбранными для определенных картин, так и практикой создания книг с посвящением правителю и восхвалением его личности как господина литературы. 2) В то же время библиотека также стала инструментом правления, причем речь идет как о документации, так и о размышлениях на политическую тему. Это современная библиотека, в которой большое место занимает разговорный язык, а также «развлекательная» литература («истории» и прочие «романы»)[81]. 3) В королевской библиотеке собраны удивительно богатые фонды, в связи с чем она стала местом изобретения и применения специальных техник управления библиотекой, от назначения ответственного специалиста, библиотекаря, до классификации книг и их описания и возможного использования. 4) Королевская библиотечная модель Карла V стала эталоном для европейских монархов: ее перенимали не только родственные ветви французской династии и крупнейшие вельможи королевства, но и иностранные государи. Именно при Карле V богатое книжное собрание окончательно утвердилось как неотъемлемый атрибут суверенной власти.
Братья короля, Жан Беррийский, Людовик Анжуйский и Филипп Смелый, также любили книги и собрали замечательные библиотеки. Герцога Беррийского особенно интересовали иллюстрированные рукописи, и он сыграл важнейшую роль в распространении нового «международного стиля»: знамениты манускрипты, изготовленные по его заказу, в первую очередь «Великолепный часослов», такие рукописи стоили целое состояние. Кроме того, герцог – один из первых во Франции коллекционеров медалей, то есть как старинных монет, так и собственно медалей – здесь он следует примеру Италии, где медальерное искусство стало развиваться с 1390 года[82]. Хранителем драгоценностей и коллекций герцога Беррийского был Робине д’Этамп, который впоследствии стал камергером Карла VI – Франсуаз Отран назвала его «первым хранителем» музеев Франции. Хотя мы еще не можем говорить собственно о «музеях» или «кабинетах редкостей», в «сокровищницах» очень часто хранились книги, и к ним прилагались документы, подтверждающие право владения и прочие права.
Но важнейшую библиотеку собрали герцоги Бургундские династии Валуа. Четвертый сын Жана Доброго, Филипп Смелый (1342–1404), заключив брак, получил графство Фландрию и основал библиотеку. На момент смерти Иоанна Бесстрашного (1420) она насчитывала около 250 рукописей, причем некоторые из них принадлежали Жану Беррийскому. Герцог Филипп Добрый (1396–1467) еще больше интересовался книгами: он был, можно сказать, библиофилом и поручал переписывать рукописи, заказывал переводы и миниатюры в разных городах Нидерландов и без колебаний тратил значительные суммы на особо роскошные манускрипты. В некоторых из этих манускриптов фигурирует и сам герцог, изображенный в мастерской переписчика или миниатюриста, где он следит за ходом работы, или во время церемонии посвящения книги. Книги приносили удовольствие, служили источником информации, в том числе религиозного характера, но библиотека, прежде всего, имела политическое измерение: ее богатство демонстрирует мощь герцога, а в некоторых текстах прослеживается стремление показать связь правящей династии с той или иной выдающейся личностью (Александром Македонским). Филипп Добрый следует образцу мудрого и справедливого короля, rex litteratus, но его также волнует вопрос «хорошего правления», руководством по которому служат избранные произведения. По мнению выходца из Брюгге Давида Обера, переписчика и переводчика, работавшего при дворе, библиотека герцогов Бургундских и в самом деле была «богатейшей и благороднейшей библиотекой в мире» (1443). Герцоги Бургундские были настолько могущественными, что их называли «великими герцогами Запада», и они даже стремились организовать независимое государство, пока Карл Смелый не потерпел окончательное поражение в борьбе с королем Франции (1433–1477). Герцог «ежедневно желает преумножать [свою библиотеку], для чего он платит жалованье выдающимся священнослужителям, ораторам, переводчикам, писателям из разных стран…»
Как и в парижской библиотеке Карла V, а также и в других библиотеках при дворах того времени, больше всего в библиотеке бургундской ветви династии Валуа поражает доля современных рукописей на народном французском языке: энциклопедии, трактаты по географии, астрономии, и, конечно же, Библия в переводе на французский и т. д. Широко представлена художественная литература, как «Роман о розе» и куртуазная литература, а также исторические тексты, например «Хроники и завоевания Карла Великого», «Великие хроники Франции», «Анналы Эно» Жака де Гиза, а также книга Марко Поло (1324)… В библиотеке была и античная классика (Аристотель, Цицерон, Тит Ливий, Овидий, Сенека и т. д.), но, как правило, и они также на французском языке. В 1467 году в систематически классифицированной библиотеке герцогов Бургундских около 900 рукописей. Десятилетие спустя герцог Бургундский был убит при Нанси, и династия прекратила свое существование, но традицию подхватили Габсбурги. Максимилиан I (1459/1493–1519) женился на Марии Бургундской, дочери Карла Смелого. Вместе с бургундским наследством многие практики переходят из Фландрии в Австрию, и книги в этом наследстве занимают тем более важное место, что Максимилиан и сам стремится пополнить библиотеку, унаследованную от Фридриха III. Это собрание книг, расположенных в Винер-Нойштадте, в Вене или в замке Амбрас (недалеко от Инсбрука), легло в основу будущей Императорской библиотеки в Вене. Добавим, что, конечно же, женские библиотеки встречаются и за пределами женских монастырей, при дворах государей, принцев и других важных деятелей[83].
Таким образом, модель придворной библиотеки, следуя династической логике, распространяется на новые страны, где начинают множиться великолепные собрания книг. Карл Анжуйский, брат Людовика IX, женился на Беатрисе Прованской и стал королем Неаполя и Сицилии. Его сын Карл II Хромой уступил Анжу своему зятю Карлу Валуа (основателю анжуйской ветви династии Валуа). Анжуйские герцоги во главе с Карлом Робертом Анжуйским (1308–1342) и его сыном Людовиком I (1342–1382) вступили на венгерский престол (а также и на польский на некоторое время), и на берегах Дуная был создан двор по образцу французского[84]. Людовик I основал в Пеште факультет права, а биографы описывают его как большого любителя книг: для его личного пользования была создана ценнейшая иллюминированная рукопись, «Хроники Венгрии» или «Исторические хроники»[85]. Преемником Людовика I стал его зять, Сигизмунд Люксембургский (1387), которого также интересовала художественная и интеллектуальная деятельность. Но после поражения при Никополе (1396) защиту Венгрии от османов поручили Яношу Хуньяди, и в 1458 году его сына Матьяша (Матьяша Корвина) избрали королем. Траектория развития королевской библиотеки Венгрии иллюстрирует переход от модели западного двора «французского стиля» к модели гуманистической резиденции «итальянского типа».
В Европе XIV и XV веков частные коллекции также становятся более многочисленными и богатыми. Одновременно существует несколько моделей, как справочная библиотека для работы – мы еще вернемся к примеру библиотеки Петрарки, – так и придворные библиотеки. Возрастающая роль духовенства в церковной и административной сферах, включая юриспруденцию и медицину, создала уникальные социальные лифты: даже выходцы из низов, не обладая значительным состоянием, могли добиться успеха через специализацию. Доступ к текстам и формирование личных библиотек становились для них инструментом приобретения экспертных знаний, которые затем конвертировались в социальный капитал. Определенное число таких библиотек встречается в городах, играющих важную роль для распространения знаний и власти (университетские города и т. д.), хотя они есть и не только там. В XV веке довольно распространены случаи, когда личные библиотеки священнослужителей, например каноников, насчитывают несколько десятков томов, которые после их смерти переходят в библиотеку капитула[86].
Нам очень мало что известно о материальных средствах размещения этих библиотек, но вероятно, что в большинстве случаев использовались просто сундуки и полки, а также письменный стол для работы и, возможно, кафедра или небольшая вращающаяся этажерка – в подобной обстановке в то время часто изображают евангелистов или Отцов Церкви (святой Августин и т. д.), работающих в своем кабинете. Как правило, каталоги для таких библиотек не делали, разве что описи, составленные с большей или меньшей компетентностью и точностью по особым случаям, чаще всего в связи со смертью владельца. Сохранившиеся экземпляры предоставляют важные сведения: в них встречаются пометки о происхождении, заметки к тексту, а порой и конкретные указания на обстоятельства приобретения книги.
Та же типология библиотек свойственна и для небольшого числа привилегированных лиц, которые тяготеют к кругам власти, причем некоторые из них обладают значительным личным богатством. Однако это не относится к Ричарду де Бери (1287–1345), который получил образование в Оксфорде и стал наставником принца Уэльского. Взойдя на престол, тот наградил Ричарда важными должностями: свою карьеру он закончил епископом Дарема. Но Ричард де Бери – прежде всего страстный любитель книг, которым он посвятил трактат «Филобиблон». Из-за своей страсти к книгам он влез в долги, а после его смерти библиотека разошлась по нескольким владельцам: «Эта экстатическая любовь так властно увлекла нас, что в нашей душе горела единственная страсть к приобретению книг, не оставив места ни для чего прочего земного»[87][88].
Тремя поколениями позже мы оказываемся в совсем иной обстановке герцогства Бургундии[89]. Подражая герцогу и его личным вкусам, некоторые представители верхушки общества становятся самыми настоящими библиофилами. Можно вспомнить династии Креки и Крой, в которых библиофильская традиция продлится до XVIII века[90], а также Лодевике ван Грутхусе из Брюгге. Этот последний начал с должности виночерпия, стал советником Филиппа Доброго, правителем Брюгге, а позднее наместником Голландии, Зеландии и Фрисландии и рыцарем Золотого руна. После смерти герцога он также служил его сыну Карлу Смелому и договорился о его браке с Маргаритой Йоркской, сестрой короля Англии. Наконец, он перешел на службу к Марии Бургундской и Максимилиану Габсбургу, с которым оставался до смерти в 1492 году. Для нас важно, что богатейший и могущественный приближенный герцога прежде всего был собирателем книг, он составил великолепную библиотеку манускриптов и покровительствовал Колару Мансьону, переписчику, миниатюристу и первопечатнику из Брюгге[91]. Принимая в своей резиденции выдающихся деятелей, в том числе Эдуарда Английского, он представлял им свое книжное собрание. В библиотеке Лодевика Брюггского было примерно 110 книг, и при этом он во всем следует французскому библиофильскому канону: рукописи почти все на народном языке (не латыни), большого формата, с роскошными миниатюрами, и посвящены светским темам. На книгах изображены герб и девиз Лодевика Брюггского, что отражает стремление к сохранению аристократической идентичности. После смерти Лодевика книги перейдут к его сыну, Жану Брюггскому, а позже, при еще невыясненных обстоятельствах, окажутся в библиотеке Людовика XII в Блуа.
Джованни ди Паоло, «Блаженный Августин», 1465 год, деталь (Берлинская картинная галерея, 2142)
Та же модель характерна и для некоторых семей меньшего значения, как Вавраны, которых изучала Антуанетта Набер[92]. Жан де Вавран начал с военной службы: в пятнадцать лет он участвовал в закончившейся сокрушительным поражением французов битве при Азенкуре (1415), а далее служил в бургундском и английском войске, уже против Франции, до заключения мира в 1436 году. После этого он выполнял различные обязанности и поручения в верховном правительстве, в том числе дипломатические для герцогства, и написал «Хроники Англии», а также собирал книги. Возможно даже, что наш аристократ, уроженец французской Фландрии, играл роль мецената в отношении миниатюриста, известного только по антифразу «Мэтр Ваврана». Еще более показательно: Вавран настолько озабочен сохранением своей памяти для потомков, что лично подписывает принадлежащие ему рукописи или распоряжается помещать на них свой герб. Эта тенденция сохранится во множестве библиотек до революции 1798 года. В библиотеке Ваврана были «романы», недавние или вдохновленные Античностью, а также философские тексты (Аристотель, возможно, Авиценна и некоторые другие). Как и в других крупных центрах вроде Лондона, Брюгге и Брюсселя, преобладание французских текстов здесь явно свидетельствует о влиянии библиотечной модели, установленной французской королевской знатью. При этом речь идет о скромном по объему собрании, поскольку Антуанетта Набер, правда после очень строгого отбора, сократила его до двенадцати томов и примерно двадцати различных произведений. Некоторые из них впоследствии попали в библиотеку герцогов Бургундских. Добавим, что, конечно, сначала именно на этом уровне элиты появляются библиотеки принцесс, среди которых Маргарита Австрийская и Мария Венгерская[93].
В эпоху позднего Средневековья ситуация в сфере письменности и книги постепенно обновляется. Речь идет прежде всего о «Ренессансе писцов», вызванном ростом спроса, развитием «малых школ» и других образовательных структур и учреждений, а также распространением нового носителя, более простого в производстве и менее дорогого, чем пергамент, а именно бумаги. В XIV веке в среде интеллектуалов стало более заметно стремление вслед за Петраркой вернуться к исходному тексту, поэтому стали появляться новые справочные библиотеки. В то же время продолжались технические исследования с целью найти способ, позволяющий производить документы, изображения или тексты, требуемые публикой, в больших количествах: сначала применяли гравюры по дереву, иногда ксилографию, также предпринимались многочисленные попытки разработать прототипы типографских техник, и, наконец, Гутенберг изобрел систему подвижных литер и начал печать книги сначала в Страсбурге, а затем, в 1452 году, в Майнце. Хотя изначальной целью было более дешевое и массовое копирование существующих рукописей, на деле это положило начало «гутенберговской революции», полностью трансформировавшей всю систему распространения знаний[94].
Очевидно, что «маленький мир библиотек» не может избежать последствий, вызванных этими изменениями. Книги все менее и менее редки, развивается книгообмен, меняется содержание и практика чтения. Этот поворот проявляется в форме институционализации библиотек, введения правил (например, в Сорбонне) и появления специализированной мебели, подходящей для большого количества книг и новых практик работы. В 1465 году сиенский художник Джованни ди Паоло предлагает нам образ интеллектуала (вообще-то это Блаженный Августин) в особенно впечатляющей обстановке. Он больше не работает за простым столом и не пишет на коленках, как показывают многочисленные примеры традиционной иконографии, но пользуется специальной мебелью: многоуровневым пюпитром, который выше двойного книжного шкафа, причем справа видны еще полки. Ученый изображен в окружении книг, которые у него в буквальном смысле под рукой, так что изображение иллюстрирует как существование «экстенсивного» чтения, хотя историки-специалисты ошибочно отнесли возникновение этой практики на куда более поздний период (XVIII век), так и роль, отведенную теперь тексту: это изобретение «филологии» в немецком смысле этого слова, иными словами, абсолютный идеал текста и работы над текстом, предусматривающей изучение трех библейских языков: латыни, греческого и древнееврейского.
Другие изображения свидетельствуют о том, что книги и библиотека являются частью уже знакомой среды, как то показывает, например, сатирическое изображение «Дурака библиофила», которым Себастьян Брант открывает свой «Корабль дураков» (1494): дурак, вооруженный метелкой для смахивания пыли с книг и впечатляющими очками, сидит за двусторонним пюпитром, а полки за его спиной заставлены книгами[95].
Впервые в истории человечество столкнулось с беспрецедентным сгущением информационных потоков и становлением прообразов современных медиа, одновременно обращая взор к глобальному пространству за своими пределами. Во-первых, в пространственном отношении: пока османы наступают на Средиземноморье и Византийская империя клонится к закату, генуэзцы, испанцы и, главное, португальцы отправляются по южному пути, огибают мыс Буждур (1434), Африку и достигают Индии – мы знаем, что эти пути через южную часть Атлантического океана вскоре привели к открытию Нового Света. Во-вторых, на хронологическом уровне: на повестке дня стоит повторное открытие Античности, конечно, латинской Античности, но все больше и Античности классической Греции. В 1439 году во Флоренции проходил Вселенский собор, и город стал местом встречи целой плеяды ученых Западной Европы и Византии, включая самого императора и верхушку православной церкви. Филология и греческий образец стоят на повестке дня больше, чем когда-либо: теперь Запад, который утвердился как привилегированное пространство письма, научных исследований, книг и библиотек, венчает translatio studii.