Пока жизнь Есенина медленно и уверенно рассыпается, Анатолий Мариенгоф живёт спокойной семейной жизнью. В один из октябрьских вечеров он с женой, Анной Никритиной, отправляется в гости к друзьям. Сын Кирилл остаётся дома с бабушкой. Возвращаются супруги поздней ночью. Никритина вспоминала:

«Вдруг входит моя мама и говорит: "Серёжа был, всё время смотрел на Киру (это наш сынишка), плакал, хотел помириться с Толей…" Мы прямо растерялись. Подумайте, мы там всё время говорили о нём, и он пришёл. Мы были в отчаянии. Где же теперь его найти? Постоянного жилья у него не было, он ночевал то здесь, то там».

На следующий день Мариенгоф с женой сидят дома. Звонок в дверь. Никритина продолжает:

«Открываю – он, Серёжа. Мы обнялись, расцеловались. Побежали в комнату. Мариенгоф ахнул. Он был счастлив, что Серёжа пришёл.

Есенин смущённо сказал: вся его "банда" смеётся над ним, что он пошёл к Мариенгофу. "А я всё равно пошёл". Они сидели, говорили, молчали… Потом Есенин сказал: "Толя, я скоро умру, не поминай меня злом… у меня туберкулёз!"».

Есенин вновь прикрывается смертельной болезнью. С первого упоминания прошло много месяцев, но чахотка себя никак не проявляет. Хотя будь у Есенина туберкулёз, да ещё в той фазе, о которой он всем рассказывает, он бы так не хорохорился. Но мы видим, что здоровье Есенина в этой связи не ухудшается. Ни одно врачебное обследование[52] не подтвердило такого диагноза. Он известен и нам, и современникам только со слов самого Есенина. Однако отсутствие симптомов и поведение Есенина у многих вызывает скепсис. В историю с туберкулёзом не верит и супруга Мариенгофа. Она понимает, что Есенин лукавит:

«Толя уговаривал его, что туберкулёз лечится, обещал всё бросить, поехать с ним, куда нужно. Никакого туберкулёза у него не было. А просто засела в голове страшная мысль о самоубийстве».

Даже циничный Мариенгоф проникается словами Есенина и чувствует к нему близость. Анатолий смотрит на Есенина с позиции взрослого. Он не отталкивает друга и не припоминает прежние обиды, а поддерживает, видя его надломленное состояние. Тем не менее, Мариенгоф замечает, что Есенин хитрит. Вот как Анатолий вспоминает эту встречу:

«– Весной умру… Брось, брось, пугаться-то… говорю умру, значит – умру…

Опять захитрили губы:

– У меня… горловая чахотка… значит, каюк!

Я стал говорить об Италии, о том, что вместе закатимся весной к тёплой Адриатике, поваляемся на горячем песке, поглотаем не эту дрянь (и убрал под стол бутылку), а чудесное, палящее, расплавленное д’аннунциевское солнце.

– Нет, умру.

"Умру" произносил твёрдо, решённо, с завидным спокойствием».

По собственным словам, Есенин должен был умереть в августе, когда рассказывал односельчанам, что врачи отмерили ему два месяца. Теперь уже весной. Ну уж слишком сильно ему хочется внимания. Поэтому он и вынужден придумывать некий его суррогат в виде фантазий о смертельной болезни.