Дом № 3 в Померанцевом переулке был построен в начале XX века и получил название «Доходный дом Фокиных». Семья Толстых располагается в квартире № 8 на четвёртом этаже. Именно сюда в июне 1925 года переезжает Сергей Есенин. В квартире четыре комнаты. Помимо Софьи Андреевны и Есенина, здесь живут родственники Толстых. Некогда богатый и влиятельный дворянский род теперь ютится в подобии коммунальной квартиры. Житейскую атмосферу описывала Александра Есенина, переехавшая сюда вместе с братом:

«В этой квартире жили люди кровно родные между собой, но внутренне чужие друг другу и почти не общались».

В самой квартире всё дышит стариной. На стенах висят портреты Льва Николаевича, врезанные в массивные деревянные рамы. Здесь же портреты и других представителей знатного дворянского рода.

«Громоздкая, потемневшая от времени мебель, – вспоминала Александра Есенина, – поблёкшая, поцарапанная посуда, горка со множеством художественно раскрашенных пасхальных яичек и – как живое подтверждение древности – семидесятипятилетняя горбатенькая работница Марфуша, бывшая крепостная Толстых, прослужившая у них всю свою безрадостную жизнь, но сохранившая старинный деревенский выговор: "нетути", "тутати"».

На старинных комодах стоят бюсты Льва Толстого. Тут же, между бюстами, фотографии писателя и семейства Толстых. Каждый угол, каждая стена в этом доме посвящены Льву Николаевичу.

Почти сразу после переезда жизнь в Померанцевом начинает тяготить Есенина. Прежняя жизнь у Гали хоть и была тесной, но всё же отличалась безусловной простотой. Галя ничего не требовала и в её комнате он мог расставить вещи, как вздумается, передвинуть мебель на своё усмотрение и хозяйничать в своё удовольствие. Здесь же, в музейной тишине, многое подчиняется правилам, на которые он не может повлиять. Всё-таки Толстые всегда ценили в своём роду именно семейность. Сам Лев Толстой был одержим созданием большой и идеальной семьи. Поэтому всё в доме напоминает некий клан, где все уважают память предков. Вещи приросли к своим местам, и семейство Толстых крайне бережно к ним относится, это музейная реликвия. Теперь представьте, что должен чувствовать Есенин, попав в такой дом. Разумеется, он сразу же чувствует себя чужеродным в этих стенах. Он – крестьянский сын, где семьёй почти не пахло, где никогда не было внутрисемейного уважения. Есенину хочется быть главой собственной семьи, но он вынужден ощущать себя как бы приклеенным к чужой. Ему крайне неуютно, но поначалу он молчит и не проявляет возмущения. Он занят подготовкой к свадьбе.

Ему хочется отпраздновать свадьбу на широкую ногу. Планируется позвать много гостей и закатить пир на весь мир. Но на это нет ни гроша. Часть денег Есенин пропивает, часть отдаёт сёстрам и отправляет в Константиново. На жизнь почти ничего не остаётся. Тогда друзья хлопочут об издании полного собрания его сочинений, которое должно решить все финансовые проблемы. Из воспоминаний редактора Госиздата Ивана Евдокимова:

«Неоднократно до того мне приходилось беседовать с поэтом об издании, но он был или не трезв, или занят своими предсвадебными приготовлениями. Эти последние в конце концов и послужили внешним поводом к ускорению дела. Была в Есенине, по-моему, одна черта: он ясно и отчётливо помнил трезвым всё, что говорилось с ним за несколько дней до того, когда он был пьян. Однажды он пришёл довольно рано.

– Евдокимыч, я насчёт моего "Собрания". Мы с тобой говорили в прошлый раз. У меня, понимаешь, свадьба, я женюсь. Вместе со мной в один день сестра выходит замуж за Наседкина. Нельзя ли мне сразу получить тысячи две денег. Только надо скоро».

Долгожданный договор подписывается 30 июня. Этим изданием Есенин обеспечивает свою жизнь на многие месяцы. Однако поначалу в договоре прописана общая сумма в шесть тысяч рублей с ежемесячной выплатой по одной тысяче. Есенин, нуждающийся в деньгах, готов согласиться, но вмешиваются Наседкин с Катей, и гонорар увеличивают до десяти тысяч.

«Уже вскоре, – вспоминал Иван Евдокимов, – Есенин принёс первую партию стихотворений, затем другую. Рукопись была в хаотическом состоянии. Я засмеялся, засмеялся и он.

– Это ничего, – смеясь, говорил Есенин, – я, понимаешь, как-нибудь зайду, мы с тобой вместе и разберёмся.

У него не было никакого плана издания, рукопись была неудобна для набора, в разных местах попадались одни и те же стихотворения, поэмы мешались с ранними стихотворениями и наоборот, истрёпанные лоскутки старых газет лежали рядом с переписанными от руки стихотворениями, конечно, без знаков препинания, – словом, смешение почерков, разных машинок, газет, вырезок из журналов, полная неразбериха…

Отложили до более благоприятного случая».