Всё выглядит обнадёживающим. Привезённые с Кавказа чемоданы полны новых рукописей. Есенин уверен, что в Москве жизнь забьёт новым ключом. Он обязательно женится, а дальше его ждут грандиозные литературные успехи и долгожданное счастье. Эти фантазии сеют лёгкое успокоение в истощённой душе. Из воспоминаний Василия Наседкина:

«Выглядел он очень хорошо, пополнел. Меняя как-то рубашку, весело смеялся, хлопая себя по распухшему животу:

– Растёт!

Первую неделю был необычайно бодр, весел».

Всю первую половину марта Есенин активно работает над рукописями. Написанные на Кавказе произведения он переписывает набело. Галя на работе, сёстры стараются не тревожить. Трубку с телефона снимают, дабы не отвлекать от работы. Есенину предстоит до конца отделать «Анну Снегину», внести некоторые правки и подготовить к печатанию. Эту поэму он считает своим «Magnum opus» и очень ею гордится.

«Своим литературным друзьям, – вспоминает Наседкин, – он охотнее всего читал тогда эту поэму. Было видно, что она нравилась ему больше, чем другие стихи».

Когда Есенин завершает поэму окончательно Наседкин предлагает прочесть её на литературном объединении «Перевал», которое должно состояться 14 марта.

В назначенный день в Доме Герцена собирается народ. Полуподвальное помещение забито до отказа. В зале собираются представители разных литературных течений и объединений. Для Есенина это первое выступление после возвращения. Но в этот вечер происходит самое неожиданное. Есенин читает «Анну Снегину», а публика поэму не принимает. Поэт Родион Берёзов вспоминал:

«Есенин читал новую поэму "Анна Снегина". Как всегда бывает, после прочтения поэмы никто не решался взять слово первым. Но вот выскочил семнадцатилетний Джек Алтаузен и начал с апломбом утверждать, что новая поэма Есенина – шаг назад, что язык поэмы беден, рифмы не блестящи, идея не ясна. Все почувствовали неловкость. Есенин зарделся от возмущения.

– Меня бы удивило, если б всё это было сказано знатоком русского языка или талантливым человеком. Но кто меня критикует? Молокосос Джек, не знающий русского языка, не обладающий хотя маленькой искоркой таланта!»

Практически все воспоминания об этом вечере очень схожи друг с другом в общих настроениях. Поэт Семён Фомин вспоминал:

«По окончании чтения молодёжь "Перевала" пыталась было открыть обсуждение по поводу прочитанного.

– Не трудитесь, – тихо сказал Есенин. – Ну что вы можете мне сказать? Ваши возражения или советы мне не нужны. Читаю, слежу я за вами, что пишете. Слабо».

Реакция Есенина неудивительна. Он не хочет слушать критику и даёт понять аудитории, что они недостойны обсуждать его творчество. Среди зрителей и Василий Наседкин:

«Случилось так, что прекрасная лирическая поэма не имела большого успеха. Спрошенные Есениным рядом с ним сидящие за столом о зачитанной вещи отозвались с холодком. Кто-то предложил «обсудить». Есенин от обсуждения наотрез отказался.

– Вам меня учить нечему. Вы сами все учитесь у меня.

Потом читал „Персидские мотивы". Эти стихи произвели огромное впечатление. Талантливейший лирик и чтец снова владел своей аудиторией.

Всё же с собрания Есенин ушёл немного расстроенный, маскируя своё недовольство обычным бесшабашным видом…

…Связывая всё это с последующими наблюдениями и разговорами о литературе с Есениным, а также с отношением критики к поэту, перевальская неудача кажется мне как бы тоном на весь 1925 г. В этом литературном году у Есенина было не мало таких неудач и, наверное, больше, чем в любом из прошлых лет».

Наблюдение Наседкина о том, что в этот вечер в Есенине происходит надлом, очень близко к правде. Внутри Есенина происходит столкновение его ожиданий и фантазий с реальностью. В очередной раз он испытывает фрустрацию и эмоциональное потрясение, которое запускает новый запойный период. Критика «Анны Снегиной» становится серьёзным ударом по творческому гению Есенина. Затронут не только его поэтический талант, а вся внутренняя самоидеализация, которую он вскармливал в период отдыха на Кавказе. Тогда же, в марте, Есенин встречается с Августой Миклашевской, которая тоже оставила свои воспоминания о реакции друзей:

«Прекрасная поэма "Анна Снегина" вызывала у них иронические замечания: "Еще понюшку туда – и совсем Пушкин!" Они знали, что Есенину больно думать, что его стихи не нужны. И "друзья" наперебой старались усилить эту боль».

К хору друзей присоединяются и случайные посетители на вечерах. Всё это постепенно пробуждает в Есенине ощущение собственной ненужности. Не только в стране, но и вообще. Он считает себя самым лучшим, самым великим. Но его зависимость от чужого мнения, его жажда восхищения им, медленно убивают. Критика пронзает насквозь и провоцирует самые ненавистные мысли о себе. Именно негативная внешняя оценка в 1912 году спровоцировала тяжелейший стресс, который окончился попыткой суицида. Когда западный мир не принял его, как поэта, Есенин отреагировал не менее драматично. Он погрузился в глубокую депрессию, сопровождаемую как аутоагрессией, так и озлобленностью на окружающий мир. После выступления в «Перевале» Есенин тоже морально не выдерживает. Он перестаёт работать и возвращается к прежнему образу жизни. Его обещания бросить пить и начать новую жизнь – разрушились. Ему слишком тяжело и нет сил меняться. Из воспоминаний Василия Наседкина:

«Вторая половина марта.

Есенин ничего не пишет, тянется к бутылке.

Размножаются "приятели". Бороться с разной литературной шатией близкие Есенина бессильны».

Есенин снова в объятиях нищенствующей братии. Он прекрасно понимает, что все они пьют за его счёт и больше он им не нужен. Но одновременно с этим общение с ними – его психологическая защита. Как бы его близкие ни боролись с нищенствующей братией, они не могут отвадить от неё Есенина. Он сам бессознательно тянется к этой компании. Потому что нищенствующая братия не критикует его и не колет в самое сердце. Василий Наседкин:

«Некоторые из знакомых явно старались подчинить Есенина своему влиянию. Но все эти влияния, в большинстве случаев, сводились к одному спаиванию. Один "старый друг" тащит его в пивную, а другая "старая приятельница" очень мягким голосом приглашает его куда-нибудь на именины или просто в одну семью посидеть, а, пригласив, обязательно добавит:

– Там тебя, Серёжа, ужасно все любят».

И Серёжа не может отказать. Для невротика, лишённого с детства любви и заботы, такие слова становятся настоящей колыбелью, и он бессознательно тянется туда, где об этой любви говорят. Именно поэтому родные не могут выдернуть Есенина из лап кабацкой братии, так как те поют ему всевозможные дифирамбы. Сам Есенин также стремится создать вокруг себя иллюзию этой любви. В ней нет места критике и другим талантливым личностям. Есенин выстраивает свой круг общения только из тех, кому нравится его творчество. И из этой иллюзии его невозможно вытянуть.