Если верить тем же мемуарам Вержбицкого, то Есенин не на шутку пугается этой ситуации. Пусть «Блюмкин» и друг, но это первый случай в жизни, когда на него направляют пистолет. У любого душа ушла бы в пятки. После этой ссоры на следующий день Есенин и Вардин покидают Баку и отправляются поездом в Тифлис. В Тифлисе Есенин пробудет неполных две недели. Но эти дни будут насыщены до предела. Творческие вечера, знакомство с местными поэтами и кабацкие приключения – всё это ждёт его в Тифлисе.

Смена обстановки идёт Есенину на пользу. К нему впервые приходит не только творческое вдохновение, но и эмоциональное. Кавказ начинает медленный процесс внутреннего оздоровления и переосознания ценностей. Есенин начинает задумываться над будущими планами. Он хочет покончить с кабацким прошлым и начать новую жизнь. В нём теплится это желание, о котором он чуть позже напишет друзьям на родину. Красоты Кавказа вдохновляют его и на новое творчество. К нему возвращаются стихи… много стихов. Окружающая природа и люди действуют на поэта чудодейственно. В этих краях искали вдохновения Пушкин и Лермонтов. Совсем рукой подать до Персии, где оборвалась жизнь великого Грибоедова. Теперь и он наконец-то добрался до этих мест. Пленённый красотой и могуществом Кавказа, Есенин вспоминает всех ушедших и ныне живущих поэтов. Вдохновлённый этими мыслями он пишет стихотворение «На Кавказе».

Каждому из поэтов он посвятит строфу, отдаст дань уважения Пушкину, Лермонтову, Грибоедову:

Но не забудет и нынешних: Маяковского, Клюева и тех недостойных, кто захватил его любимую поэзию:

В конце он просит Кавказ научить его новой поэзии, которая подарит ему надежду на новую жизнь.

Тифлисская газета «Заря востока» в эти же дни напечатает стих. А сам Есенин в сопровождении Вардина возвращается в Баку.

Пётр Чагин познакомился с Есениным ещё в начале 1924 года. Он не раз приглашал его посетить Баку. На вопрос Есенина: «А Персию покажете?» Чагин обещал показать и Персию, и даже Индию. Шли месяцы, но Есенин не приезжал.

«Я уж отчаялся ждать Есенина в Баку. – вспоминает Петр Чагин. – Но вот 20 сентября, приехав вечером в редакцию, вижу на столе у себя записку:

"Т. Чагин!

Я приехал, заходил к Вам, но Вас не застал.

Остановился в отеле «Новая Европа» № 59.

Позвоните директору отеля и передайте, когда Вас можно видеть.

С. Есенин.

20. IX. 24".

В тот же час Есенин был у меня. Отдав короткую дань излиянию дружеских чувств, я пожурил Есенина за то, что он так поздно приехал: ведь 20 сентября – священный для бакинцев день памяти 26 комиссаров. И если бы приехал дня на два раньше, он мог бы дать в юбилейный номер стихи. Есенин ещё в Москве признавался мне, что тема гибели 26 комиссаров волнует его.

Быстро договорились поправить дело и поместить есенинские стихи по горячему следу в ближайшем номере газеты. Но их ещё нет в природе. Как же быть?

Я вооружил Есенина материалами о 26 бакинских комиссарах – недостатка в них в Баку не было. Так, например, номер "Бакинского рабочего" к предшествующей годовщине с такого рода материалами был выпущен на двадцати восьми полосах. Есенин жадно набрасывается на эти материалы и запирается в моём редакторском кабинете».

Приехав на утро, Чагин становится свидетелем величайшего поэтического мастерства. Есенин лежит на диване полусонный, а на столе уже готовый стих «Баллада о двадцати шести». Баллада будет напечатана в ближайшем номере газеты «Бакинский рабочий».

В эти дни Есенина в гостинице навещает и Виктор Мануйлов. Они не виделись три года. Как и многие, кто не узнал Есенина после возвращения из Европы, Мануйлов тоже замечает перемены во внешности друга:

«Уже тогда я заметил, что в этой ещё не угасшей, почти звериной силе и ловкости появилась какая-то нервность, усталость. Внешне Есенин переменился ещё больше, чем внутренне; скука во взгляде и лёгкие подёргивания горькой улыбки напомнили мне, что Москва кабацкая позади, что сейчас он убежал от неё».

Но всё же Есенин весел в эти дни. По крайней мере, он кажется жизнерадостным. Красоты Востока потихоньку успокаивают его израненную душу. Он переполнен самыми восторженными ожиданиями. Ему не терпится послушать о многовековой восточной мудрости и проникнуться поэзией Омара Хайяма. Вместе с Мануйловым они много гуляют по старинным кварталам Баку, где ещё сохранился уникальный колорит. Есенин жадно расспрашивает друга об исламе, о шиитах и суннитах. Виктор Мануйлов:

«Мы заглядывали в так называемые "растворы" – лавки, в которых крашенные хной рыжебородые персы торговали коврами и шелками. Наконец мы зашли к одному старику, известному любителю и знатоку старинных персидских миниатюр и рукописных книг. Он любезно принял русского поэта, угощал нас крепким чаем, заваренным каким-то особым способом, и по просьбе Есенина читал нам на языке фарси стихи Фирдоуси и Саади. Уже под вечер мимо лавки прошёл, звеня бубенцами, караван из Шемахи или Кубы, заметно похолодало и наступило время закрывать лавку, а мы всё сидели и рассматривали удивительные миниатюры, украшавшие старинную рукопись "Шахнаме"».

В течение недели каждый день стихи Есенина печатаются в «Бакинском рабочем». Нередко в коридорах редакции можно увидеть и его самого. Здесь он подолгу спорит с редакторами, доказывая им, что достоин бо льших гонораров. «Теперь так никто не пишет, а Пушкин умер давно», – высокопарно заявляет Есенин, и редакция вынуждена идти на уступки. Здесь же его не обходит стороной и надоедливая пролетарская критика. Виктор Мануйлов:

«Когда я пришёл, Есенин был уже там. Какой-то рабкор бранил его за то, что он не признаёт Демьяна Бедного. Есенин отругивался».

Здесь же, в «Бакинском рабочем» Есенин читает свои стихи. В комнате редакции собирается много народу. Слушатели сидят на стульях, столах, на подоконниках и в дверных проёмах.

«А Есенин, – вспоминал Мануйлов, – ни на кого не глядя, облокотившись на редакционный стол, совсем тихо, вполголоса читал свои недавно написанные стихи. Раньше я никогда не слышал, чтобы он читал так, замкнувшись в себе, как бы только для себя».

Мануйлов чувствует, как Есенину морально тяжело. Он читает «Посвящение Ширяевцу» и «Этой грусти теперь не рассыпать», читает мучительно и надрывно, желая донести до собравшихся всю ту боль, которую он переживает.

«В комнате стояла настороженная тишина. – Продолжает Мануйлов. – Никто бы не решился прервать Есенина каким-нибудь вопросом. Конечно, никто по окончании чтения не аплодировал. Мы не понимали причины глубокой депрессии Есенина, но все чувствовали, как ему трудно, в каком он состоянии».

Из этих воспоминаний мы понимаем, что Есенин хоть и старается казаться весёлым, но в глубине его чувств всё совсем нерадостно. Он переживает драму, непонятную ни Мануйлову, никому другому. Чтобы как-то разбавить обстановку, бакинские приятели зовут Есенина покататься на парусной лодке и поглядеть на вечерний Баку с моря. Есенин всячески отказывается. Виктор Мануйлов, оказавшийся рядом, запишет этот момент в своих воспоминаниях:

«К нашему огорчению, участвовать в прогулке на парусной лодке Есенин наотрез отказался. "Я воды боюсь, – сказал он. – Мне цыганка говорила, чтобы луны и воды боялся, я страшной смертью умру". И Есенин показал мне свою левую руку, на которой я увидел глубокую, прямую и чистую линию Солнца, перерезанную у кисти линией Сатурна. Я стал уверять, что море сегодня спокойное, но всё напрасно. Однако позднее я узнал, что однажды с группой сотрудников "Бакинского рабочего" Есенин всё же выходил в море на паруснике, носившем курьёзное название "Ай да Пушкин, ай да молодец!"».

В те оживлённые минуты вечерней радости никто не мог знать, что слова цыганки окажутся пророческими. Через год Сергей Есенин уйдёт из жизни той самой, страшной смертью. Но самой страшной и мучительной будет не смерть, а дорога к ней.