В Москве тем временем бушуют настоящие страсти. Полным ходом гремит литературная война между разными группами. Агрессивно и жёстко свою линию гнут «напостовцы». Они требуют революцию в искусстве и стремятся избавить советскую литературу от вредного влияния «попутчиков» и классиков золотого века. Классическая литература признаётся опасной, так как смотрит на читателя глазами дворянина и угнетателя. По мнению «напостовцев», новая советская литература должна навсегда освободиться от оков дворянского прошлого и в области идеологии, и в области формы. В связи с этим к лету 1924 года у «напостовцев» обостряются разногласия с главным редактором «Красной нови» Александром Воронским, который придерживается противоположной точки зрения. Эти разногласия проявляются в виде взаимных обвинительных статей, которые редакторы пишут друг на друга.

Александр Воронский поддерживает «попутчиков» и уверенно признаёт наследие классики. В своих работах он уверяет, что классический опыт необходимо применять в современной литературе.

«Мы глубоко убеждены, – пишет Воронский, – что основной формой нового искусства, искусства наших дней, остаётся реализм, т. е. та форма, которой с таким неподражаемым и непревзойдённым мастерством пользовались классики буржуазно-помещичьей литературы. Заметим здесь, что реализм в целом как нельзя лучше совпадает с духом диалектического материализма Маркса – Энгельса… К чему же, спрашивается, все эти разговоры о том, чтобы "окончательно" освободиться от формы прошлого?»

Борьба Воронского за наследие классической формы – это борьба за таких творцов, как Сергей Есенин. Многие из попутчиков уже доказали миру влияние и силу Советской власти, но «напостовцам» этого мало. Всем, кто хоть на миллиметр думает иначе, дверь в советскую литературу должна быть закрыта, потому что они…

«…не смотрят глазами коммуниста, ибо этих глаз у них нет, – стало быть объективная правда эпохи для них закрыта», – писал Илларион Вардин.

На страницах своего журнала «напостовцы» категорично призывали:

«Мы будем бороться с теми маниловыми, которые из гнилых ниток словесного творчества попутчиков, искажающих нашу революцию и клевещущих на неё, стараются построить эстетический мостик между прошлым и настоящим».

В ходе разногласий «напостовцы» обвиняют Воронского в недооценке пролетарских писателей и потворстве «попутчикам» – врагам революции, которым он радушно открывает двери в своей «Красной нови». Между тем, «Красная новь» становится основным журналом, где публикуется Есенин. С осени 1923 года они с Воронским в хороших отношениях. Есенин, будучи «попутчиком», почти на главных позициях у Воронского. Именно в его «Красной нови» будет опубликовано более сорока есенинских произведений.

Против Воронского выступает и журнал «Октябрь» – тот самый, куда Есенин отдал свою «Песнь о великом походе». Всей группой «октябристы» стремятся отстранить Воронского от редактирования «Красной нови». Сам того не понимая, но пагубную роль в этом сыграет и Есенин. Более подробно об этом записала Бениславская:

«Только я приехала из Крыма (22 сентября 1924 г.), как Соня Виноградская рассказала, что Е. сдал "Песнь о великом походе" в журнал "Октябрь"; все возмущены его поступком, смотрят на это как на предательство, тем более что сейчас как раз ведётся поход против Воронского, которого, вероятно, снимут из "Красной нови". "Понимаешь, и в такой момент Е. сдал одну из своих крупных вещей «Октябрю»; конечно, ему многие руки не подадут", – сказала С. В.».

Есенин обеспокоен нападками на Воронского. С Кавказа он пишет сестре и просит у неё всё выяснить:

«Узнай, как вышло дело с Воронским. Мне страшно будет неприятно, если напостовцы его съедят. Это значит тогда бей в барабан и открывай лавочку».

Из всех редакторов Есенин симпатизирует именно Воронскому. Вряд ли можно найти ещё одного редактора, кто так активно поддерживал бы поэзию «попутчиков». В отношениях с людьми Есенин всегда отделяет личное от политики. С Вардиным его связывают прекрасные личные отношения, хотя Вардин – закоренелый коммунист и травит «попутчиков». Воронский тоже крепко стоит на советских рельсах, но это не мешает хорошим человеческим отношениям. Есенин занимается поэзией и не желает связывать себя политическими обязательствами. В этом и заключается трагедия как его, так и многих творцов того времени. Писатели и поэты отдавали себя творчеству, не участвуя в политических интригах. Но политика сама вторгалась в их жизнь, диктовала условия и мешала спокойно работать. Нельзя обвинять Есенина в том, что он предал Воронского, опубликовав поэму в «Октябре». Он – поэт, и для него поэзия выше политики и интриганства. Для него, как для творца, должны быть открыты все журналы. Разве он виноват, что литературу захватили люди с «пришибеевскими» нравами, стремящиеся устанавливать повсюду свои порядки. Нет, он не должен нести ответственность за то, что кто-то использует искусство ради сведения политических счётов. По-человечески он переживает за Воронского, ведь его редакторство в «Красной нови» – это большие возможности для самого Есенина. Наконец-то приходит письмо с ответом. Пишет Галя:

«Ну вот, Сергей Александрович, Вы просили Катю узнать, как там вышло дело. Отвечу за неё.

Никого, конечно, никто не съел, и неизвестно, съест ли, но Вас здесь встретят не слишком тепло; боюсь, многие руки не подадут. Вышло вообще очень нехорошо. В чём дело, как это вышло, я не знаю и узнать не у кого. Какие были у Вас соображения – об этом можно гадать, и только. Факт то, что если это случилось необдуманно, не нарочно, то тогда надо исправлять, благо еще не совсем поздно.

Как исправлять, намечайте Вы. Можно им вернуть деньги и взять поэму совсем; можете Вы затребовать её для изменений, можно задержать до "предполагаемого" написания второй части и т. п. Можно многое, но это решайте Вы, так как мои изыскания в этой области могут оказаться неудачными – человек я неискушённый в сих делах. Но то, что случилось, никому нельзя было делать, а Вам уж и подавно. Одним словом, если у Вас есть силы бороться – бейте отступление (если надо отступать). Это вопрос чести.

Не решалась об этом писать по двум причинам:

Первое и главное: была не уверена (да и сейчас не уверена тоже), что это письмо никто не сумеет прочесть прежде Вас, а, следовательно, сумеет принять всякие контрмеры. Во-вторых, и "главнее" – не хотелось нарушать Ваш отдых, тем более что не знаю, как Вы.

Только, Сергей Александрович, родной, ничего не предпринимайте сгоряча, не откладывая вместе с тем решения в долгий ящик. Если можно, дайте обстоятельную телеграмму, что предпринять, только пишите так, чтобы нам гадать не пришлось».

Есенин данное письмо проигнорировал и ничего не ответил. Его творческие амбиции были выше чьих-то личных разборок. Он не собирался отзывать поэму из «Октября». Лишь в конце декабря он отправляет Гале письмо, в котором чётко объясняет свою позицию:

«Разбогатею, пусть тогда покланяются. Печатайте всё, где угодно. Я не разделяю ничьей литературной политики. Она у меня своя собственная – я сам».

Хоть Есенин и попытался встать на советские рельсы, написав несколько революционных поэм, он не желает полностью отдаваться тенденции. Стать пролетарским поэтом – это самолично отказаться от внутренних душевных переживаний. А так как Есенин жил исключительно эмоциями, ему трудно было адаптироваться под чужие правила. Да, он может себе позволить писать о революции. В поэме «Гуляй-поле» он воспевает Ленина, и прочтение этой поэмы в пролетарской среде всегда имеет успех. Те критики, кто клевал его за «Москву кабацкую», о новых поэмах высказываются уже куда более положительно. Все ждали, что он полностью откажется от лирической поэзии и всей душой отдастся теме революции. Но Есенин не желает отдавать «лиру милую», ведь именно в ней он искренен и правдив. Да, «Песнь о великом походе» встречена положительно, но всё же в ней усмотрели неискренность. Валентин Вольпин, прочитав поэму, написал Есенину:

«Она ["Песня о великом походе"] меня очень порадовала несколькими своими местами, почти предельной музыкальной напевностью и общей своей постройкой. Хотя в целом, надо сказать, она не "есенинская". Вы понимаете, что я хочу этим сказать?»

Конечно, Есенин понимает это. И мы сегодня читаем поэму и видим её разительное отличие от остальной есенинской поэзии. Написанная за короткий срок, она выглядит вымученной, натянутой. Возможно, с болью, но Есенин прекрасно понимает, что не сумеет писать на заказ. После нескольких революционных работ он бросает эту затею и возвращается к любимой лирике. Ведь он пишет, как дышит, а на заказ пусть работают Демьяны Бедные. Им не привыкать марать бумагу своими агитками. Одновременно с этим независимый путь навлекает критику и постоянные нападки, которые нервируют поэта до глубины души. Между двумя этими противоречиями и проходят последние годы творчества Сергея Есенина.