Практически во всех биографических книгах о Есенине вы прочтёте эпизод, как по приезде в Баку у него случился конфликт с Яковом Блюмкиным. Если же вы откроете книги об убийстве Есенина, то в них вам и подавно расскажут, как на него было совершено дерзкое покушение, организованное органами ОГПУ. Вот как данный эпизод описывал в своей работе Эдуард Хлысталов:

«Здесь Блюмкин поднял пистолет на Сергея Есенина. Это было наиболее реальное покушение на жизнь поэта. Его еле успокоили. Есенин знал, что Блюмкину сходят с рук любые преступления».

Также данную ссору можно увидеть в сериале «Есенин». В кадре уже охмелевший Блюмкин-Куценко предлагает Есенину помянуть расстрелянного Алексея Ганина[37]. Безруковский Есенин начинает оскорблять чекиста, называет мразью и обвиняет в трусости. Блюмкин просит Есенина замолчать и не доводить до конфликта, но поэт не успокаивается и продолжает браниться. Разозлённый Блюмкин вскакивает, держа в руке пистолет, взводит курок и наводит дуло Есенину в голову. Присутствовавшая при этом девушка Блюмкина успевает отдёрнуть руку, и пуля проходит в сантиметрах от головы поэта, который даже не моргнул. Разумеется, показанная драма с выстрелом в сериале – полная выдумка! Как и слова Хлысталова о том, что это было наиболее реальное покушение и что Блюмкина еле успокоили. А вот как всё было на самом деле.

О том, что случилось, нам известно из единственного, – я повторюсь, – единственного первоисточника – воспоминаний Николая Вержбицкого. Он писал:

«Будучи в Баку, Есенин в гостинице "Новая Европа" встретил своего московского знакомого Ильина, назначенного военным инспектором в Закавказье.

Сперва их встречи протекали вполне миролюбиво, но вдруг инспектор начал бешено ревновать поэта к своей жене. Дошло до того, что он стал угрожать револьвером».

Сам Вержбицкий не присутствовал при этой стычке: «Об этом происшествии мне потом рассказывал художник К. Соколов». Получается, что эта история известна нам только в виде пересказа третьего лица. Странно и то, что в воспоминаниях упоминается некий Ильин, но не Блюмкин. Нам известны все псевдонимы Блюмкина, но «Ильин» никогда и нигде не фигурировал. Жена его в этот момент находилась в Москве. Да и военных инспекторов в Закавказье в то время было много. Поэтому вполне вероятно, что это был не Блюмкин, а кто-то другой. Однако поведенческие паттерны Ильина вполне подходят под психологический портрет Блюмкина, и я могу допустить, что это был именно он, а фамилию Вержбицкий просто перепутал.

Воспоминания Вержбицкого были раскритикованы ещё в советское время, и некоторые исследователи доказали, что он сочинил немало фактов ради того, чтобы красиво выглядеть в воспоминаниях рядом с Есениным. Ему хотелось быть единственным другом, с которым Есенин был на Кавказе. Так, например, достоверно известно, что он выдумал встречу Есенина и Маяковского в Тифлисе, на которой, якобы, сам и присутствовал. Уж очень ему хотелось оставить о себе память, как о единственном человеке, кто ходил в баню с двумя великими поэтами. Поэтому об инциденте с Блюмкиным можно говорить только в сугубо предположительном контексте. Многие историки вовсе ставят данную встречу под сомнение, так как Блюмкин в 1924 году руководил подавлением антисоветского восстания, а также занимался укреплением границ с Турцией и Персией. У него были более серьёзные занятия, чем дружеские пьянки в отеле. Поэтому наиболее вероятная версия, что это был не он. И если бы Хлысталов был честным исследователем, а не мелким охотником за сенсациями, то он бы сообщил читателям, что личность Блюмкина в данной истории документально не подтверждается. Примечательно, что в своей статье он не процитировал воспоминания Вержбицкого, а описал ситуацию своими словами, повысив градус конфликта до покушения. Именно этот эпизод в статье Хлысталова положит начало целой истерике под названием «Блюмкин – убийца Есенина». Все последующие авторы бездумно переписывали Хлысталова и добавляли в эту историю что-то от себя, дабы инцидент выглядел настоящим триллером. Так родилась версия, что угроза пистолетом была политическим актом покушения на великого поэта, в которой Блюмкин играл роль исполнителя, а заказчиком выступал Лев Троцкий. Бред, конечно, но сенсация есть, книга в продажу поступила, автор заработал. А авторов этих было… Давайте предположим, что инцидент с пистолетом действительно имел место и оппонентом Есенина действительно был Блюмкин. Однако многие исследователи опускают важнейшие детали, которые способны опровергнуть миф о кровавом покушении чекистов.

В первую очередь необходимо рассказать, что Блюмкин был близким товарищем Есенина ещё с 1918 года и являлся одним из учредителей «Ассоциации вольнодумцев». Что связывало двух этих людей? Сложно сказать точно, но во многом они были похожи. Как и Есенин, Блюмкин был истероидом, любил эпатировать публику и привлекать к себе внимание, а имажинисты в то время были популярны. Так он и сблизился с компанией хулиганских поэтов.

«Блюмкин был лириком, любил стишки, любил свою и чужую славу. Как же не прилепиться к нам, состоявшим тогда у неё в избранниках?» – вспоминал Анатолий Мариенгоф.

Видимо, эти бессознательные черты поиска славы позволили Есенину и Блюмкину увидеть друг в друге «своего человека». Они много времени проводили вместе, выпивали в кабаках и поддерживали друг друга в трудные минуты. В октябре 1920 Блюмкин и вовсе поручился за Есенина, когда тот, по чистой случайности, оказался в тюрьме ВЧК[38]. Блюмкин часто гостил у Есенина и Мариенгофа на Богословском и был для них Яшенькой. А когда скандальные выступления имажинистов доходили до милицейских разборок, авторитет Блюмкина решал эту проблему. Матвей Ройзман вспоминал:

«Переволновавшись на вечере, я опустился в глубокое кресло, прислонился к спинке и закрыл глаза. Я слышал, как обсуждали выступление Маяковского и речь Есенина.

Вдруг до меня донеслись четкие слова:

– Граждане имажинисты…

Я открыл глаза и увидел командира милиции с двумя шпалами в петлицах, который, вежливо отдавая приветствие, предлагал нам всем последовать за ним в отделение.

Неожиданно из угла комнаты раздался внушительный бас:

– Я – Блюмкин! Доложите вашему начальнику, что я не считаю нужным приглашать имажинистов в отделение!

Командир удалился, а мы стали обсуждать создавшееся положение. Нас удивило: почему нужно идти имажинистам, а не всем участникам вечера? Но командир вскоре явился и, взяв под козырёк, доложил Блюмкину, что такой-то товарищ оставляет всё на его усмотрение».

Благодаря Блюмкину, вместо милиции имажинисты отправились в «Стойло» отмечать очередной удавшийся вечер.

Будучи другом для Есенина и «защитником» имажинистов, как его называл Ройзман, нужно понимать, что Блюмкин всё же не был поэтом по профессии. Это был политический деятель и сотрудник ЧК, нашедший пристанище среди творческой интеллигенции. Вполне возможно, что дружба с имажинистами была частью его работы, ведь именно в литературных кругах того времени курсировали все сплетни и слухи, которые через осведомителей стекались наверх. Если Блюмкин и вёл агентурную деятельность, то спустя сто лет мы видим, что никаких последствий она не имела.

Практически у всех друзей Блюмкин вызывал и страх, и уважение одновременно. На него неоднократно совершались покушения, и Мариенгоф вспоминал, как они с Есениным провожали его до дома:

«Мы почти каждую ночь его провожали, более или менее рискуя своими шкурами. Ведь среди пылких бомбошвырятелей мог найтись и такой энтузиаст этого дела, которому было бы в высшей степени наплевать на всех подопечных российского Аполлона.

Слева обычно шёл я, справа – Есенин, посерёдке – Блюмкин, крепко-прекрепко державший нас под руки».

Напрасно многие исследователи пытаются сделать из Есенина наивного мальчишку, который не замечал вокруг себя чекистов. Он прекрасно знал, кто такой Блюмкин и чем тот занимается, но относился к этому спокойно. В те годы Блюмкин был очень знаменит и всюду бахвалился своими подвигами. Особенную популярность он получил после убийства немецкого посла Мирбаха. Ради него Есенин готов был рисковать жизнью, провожая домой. Владислав Ходасевич вспоминал один из вечеров, на который Есенин пришёл с Блюмкиным:

«Была в числе гостей поэтесса К. Приглянулась она Есенину. Стал ухаживать. Захотел щегольнуть – и простодушно предложил поэтессе:

– А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою».

Блюмкин был весьма неспокойной и даже неуравновешенной личностью. Хоть мы и привыкли представлять его сорокалетним мужиком, образ которого показан во всех фильмах, в реальности это был двадцатилетний пацан, видимо, психологически не справлявшийся со своей славой. Имея власть, он воображал, что крепко держит в руках чужие жизни и способен влиять на людские судьбы. Он любил рассказывать о себе небылицы, которые добавляли ему популярности. Молодой и дерзкий, полный фанаберии и чувства собственного превосходства, он отличался весьма специфическим и нездоровым юмором. Современники вспоминали, что Яков мог в шутку подписывать расстрельные списки, вписывая в подлинный бланк фамилию того или иного друга. У многих такие повадки вызывали настоящий ужас, но Яша закатывался со смеху. И здесь мы подошли, пожалуй, к самому важному. Одной из характерных черт Блюмкина была угроза пистолетом. Анатолий Мариенгоф вспоминал:

«Как-то в "Кафе поэтов" молодой мейерхольдовский артист Игорь Ильинский вытер старой плюшевой портьерой свои запылившиеся полуботинки с заплатками над обоими мизинцами.

– Хам! – заорал Блюмкин. И, мгновенно вытащив из кармана здоровенный браунинг, направил его чёрное дуло на задрожавшего артиста. – Молись, хам, если веруешь!

Все, конечно, знали, что Блюмкин героически прикончил немецкого графа. Что ж ему стоит разрядить свой браунинг, заскучавший от безделья, в какого-то мейерхольдовского актёришку?

Неудивительно, что Ильинский стал белым, как потолок в комнате, недавно отремонтированной.

К счастью, мы с Есениным оказались поблизости.

– Ты что, опупел, Яшка?

– Бол-ван!

И Есенин повис на его поднятой руке.

– При социалистической революции хамов надо убивать! – сказал Блюмкин, обрызгивая нас слюнями. – Иначе ничего не выйдет. Революция погибнет.

Романтик! Таких тогда было немало.

Есенин отобрал у него браунинг:

– Пусть твоя пушка успокоится у меня в кармане.

– Отдай, Серёжа, отдай, – взмолился романтик. – Я без револьвера, как без сердца».

Этот эпизод вспоминал и Матвей Ройзман:

«Я, дежурный по клубу, пригласил Блюмкина в комнату президиума и сказал, что такие инциденты отучат публику от посещения нашего кафе.

– Понимаете, Ройзман, я не выношу хамов. Но ладно, согласен, пушки здесь вынимать не буду».

Об этой же излюбленной манере Якова вспоминали и люди иного круга. Надежда Мандельштам, жена поэта, хорошо знавшая Блюмкина, вспоминала: «при встречах в публичных местах Блюмкин неизменно потрясал револьвером».

Неоднократно Блюмкин угрожал револьвером и Осипу Мандельштаму, причём так часто, что тот уже перестал его бояться. Из воспоминаний Надежды Мандельштам:

«О. М. (Осип Мандельштам – А. Ф.) утверждал, что Блюмкин и не собирался его убивать: ведь нападений было несколько, но он всегда позволял присутствующим разоружить себя, а в Киеве сам спрятал револьвер… Выхватывая револьвер, беснуясь и крича, как одержимый, Блюмкин отдавал дань своему темпераменту и любви к внешним эффектам: он был по природе террористом неудержимо буйного стиля, выработавшегося у нас в стране ещё до революции».

Что в компании Есенина, что с другими, мы видим демонстративную модель поведения у Блюмкина. Это его шаблонная реакция при любом конфликте. Эти угрозы никогда ни к чему не приводили, потому что были частью спектакля, который Блюмкин постоянно разыгрывал. Он знал, что находящиеся рядом тут же выхватят пистолет, а сам он и не собирался стрелять. Видимо, он страдал неким комплексом неполноценности и компенсировал его с помощью тряски оружием направо и налево. У него была власть, и он всячески этим пользовался при любой удобной ситуации.

Все эти особенности поведения Блюмкина доказывают, что если инцидент в Баку и имел место, то точно не являлся никаким организованным политическим актом покушения на поэта, а всего лишь очередной стереотипной реакцией Блюмкина, которую Есенин неоднократно наблюдал ранее. Видимо, друзья выпили, Есенин что-то сказал, а так как Блюмкин привык махать револьвером, то и в этот раз не заставил себя ждать. Тем более они были хорошими приятелями, и произошло это в гостинице, на публике. Как сюда вписывается сцена с покушением, непонятно. Конфликт если и имел место, то был личностным. Ну повздорили мужики после выпитого, с кем не бывает. Здесь, скорее, надо задать вопрос тем авторам, кто исписывал сотни страниц, пытаясь рассказать читателям о коварном Блюмкине, который по заданию Троцкого охотился за Есениным в желании пристрелить его. Что уж говорить, Блюмкину даже приписывают последнее стихотворение Есенина. Воспоминания Вержбицкого – единственное, я ещё раз повторюсь, – единственное упоминание конфликтной ситуации между возможным Блюмкиным и Есениным. Иных источников нет. Да и Вержбицкий описал его со слов свидетеля, поэтому и его слова надо делить на двадцать пять.

Есенин увидит «Ильина» ещё раз спустя несколько дней, после этого они никогда больше не виделись и не общались. Поэтому, когда вы читаете в статьях и книгах множество подробностей о Блюмкине, как о преследователе и убийце Есенина, вы должны знать, что перед вами откровенная ложь.