Весь июль 1924 года Есенин находится в Ленинграде. Он изредка выезжает в Сестрорецк и Петергоф с чтением стихов. В этом же месяце в Ленинграде выходит «Москва кабацкая» – один из самых известных стихотворных сборников Есенина. Ни один другой цикл не вызвал в прессе такого бурного и критического обсуждения.

Советская критика встречает «Москву кабацкую» по-разному. Одни хвалят Есенина за любовную лирику, посвящённую Миклашевской в цикле «Любовь хулигана», и радуются, что он наконец-то стал воспевать эти прекрасные чувства. Во время литературных вечеров, когда Есенин читает стихи из сборника, рядовая публика замирает от восхищения и купает поэта в овациях. Многие знакомые Есенина пишут положительные рецензии на сборник. Высоко оценивает сборник писатель Осоргин.

Но в журналах много и отрицательных отзывов, тем более что все ведущие журналы находятся в руках партийцев. Именно они руководят общественным сознанием, публикуя свои критические заметки. Деятель РАППа Г. Лелевич в № 3 журнала «Октябрь» писал:

«…в стихах Есенина начинает звучать мрачное отчаяние. Потеряв твердую старую деревенскую опору, он бросился в омут столичного разгула. Он пишет зловещие пьяные стихи».

В отношении же самого Есенина Лелевич заявил: «Он ещё не смотрит на современность по-пролетарски».

Газета «Бакинский рабочий» расположена к Есенину благосклонно, но даже там в № 217 появляется статья И. Селихановича, в которой он утверждает, что в этих стихах «…с бодлеровской силой» дана картина «разложения и обвинения революции в обмане». А после Селиханович делает свой вывод: «Почему же Есенин, хоть и временно, окунулся в эту кабацкую Москву? Потому, что старая Москва умерла у него в душе, а к новой, трудовой и героической, он ещё не пристал».

В № 3 журнала «Русский современник» появляется статья И. Груздева, также осуждающая «Москву кабацкую»:

«Вялый стих, словесное безвкусие и беспомощность тематическая вызывают опасения самые серьезные». «Если с „хулиганством“ роковым образом связана поэтическая энергия Есенина, то прощание с ним действительно трагично. Последнее же стихотворение книги – „Не жалею, не зову, не плачу. Все пройдёт, как с белых яблонь дым“ – должно лишний раз напомнить, какого чудесного лирика мы в нём теряем».

Каждый посредственный журналист стремится бросить камень в гениальную поэзию Есенина и поучаствовать в травле великого поэта. При этом сами они неспособны написать ничего. А когда человек агрессивно критикует чужой талант, то этим он подсознательно закрывает собственный дефицит достижений. Легче осудить и раздавить чужое, чем самому создать что-то грандиозное. Но время всегда расставляет всё на свои места и сегодня Есенин – гений, а этих критиков не помнит никто. Их имена сохранились в истории только благодаря Есенину, да и то в негативном контексте.

«Москва кабацкая» во многом укрепляет отрицательный образ Есенина в глазах советской критики. Для неё он становится упадническим поэтом, пишущим стихи чуть ли не за кабацкой стойкой в перерывах между пьянками. Такой поэт не нужен молодому советскому государству, где все стремятся к построению коммунизма.

Есенин глубоко переживает, что советская критика не принимает его. Он прекрасно понимает, что без революционных стихов и крупных поэм ему не выжить в литературной борьбе. Бениславская вспоминала: «С. А. сам однажды признался, что он боялся идти на открытый скандал с напостовцами». Открытый скандал подразумевает удар по его славе и имиджу, а этого он никак не может допустить. Желание получить признание пролетарской среды становится важным в его стратегии обретения славы. Если он сумеет завоевать эту публику, то корона лучшего поэта России сама ляжет на его золотую голову.

В этот период жизни он будто бы стоит на перепутье и ему предстоит выбрать верную дорогу. Практически все, кто его окружают, – из пролетарской среды. Все они настойчиво зудят над ухом, что ему давно пора сменить кабацкие стихи на более серьёзные произведения. Вспоминает Тарасов-Родионов:

«В то время я имел большое влияние на политику ВАПП и, что называется, охаживал Есенина, стараясь свернуть его творчество на отчётливо советские рельсы».

Другую беседу вспоминает редактор журнала «Звезда» Иван Майский:

«…мы вышли из редакции и прошли к Неве. Сели на скамейку против Медного Всадника. Я убеждал Есенина написать что-нибудь достойное и его таланта, и нашей великой эпохи. Я спрашивал: неужели его как поэта не вдохновляет мысль о том, что русский народ, словно Илья Муромец, встал и пошёл вперёд, да так пошёл, что сразу обогнал все другие страны и народы? Ведь это грандиозный, героический взлёт, каких ещё не было в истории! Есенин молча слушал меня, потом взглянул на могучую статую Петра и как-то отрывисто бросил:

– Подумаю».

И Есенин подумал…

Да, у него не получилось захватить мировую славу. На родине он тоже чувствует себя чужим и ненужным. Но если мировая слава ушла и исправить ничего невозможно, то в России у него ещё есть шанс стать самым первым и лучшим. Он и так самый лучший, но ему необходимо признание, официальный статус. Если он пойдёт навстречу пролетарскому искусству, то на него перестанут совершаться нападки, и он завоюет долгожданное признание. Есенин идёт ва-банк! Это будет его последний штурм литературного Олимпа. Если у него не получится обуздать советскую критику, то всё пропало. Будучи в Ленинграде, в июне 1924 года, Есенин признаётся своему новому приятелю Вольфу Эрлиху:

«– Вот я поэму буду писать. Замеча-а-тельную поэму! Лучше "Пугачева"!

– Ого! А о чём?

– Как тебе сказать? "Песнь о великом походе" будет называться. Немного былины, немного песни, но главное не то! Гвоздь в том, что я из Петра большевика сделаю! Не веришь? Ей-богу, сделаю!!!»

Идея создать революционную поэму, которая обязательно завоюет пролетарскую публику, по-настоящему захватывает Есенина. Воображение снова начинает рисовать радужные перспективы, и он отдаётся написанию поэмы без остатка. Нет, он не собирается становится пролетарским поэтом, но показать этой публике свои способности готов. В этот период, когда успех вновь замелькал на горизонте, он почти не пьёт и целыми днями пишет на квартире у Эрлиха, где проживает. Вольф Эрлих вспоминает: «До двенадцати – работает, не вылезая из кабинета («Песнь о великом походе»)». В этой поэме он соединит две эпохи. Начнёт с петровской России и переместит читателя в настоящее, показав связь времён.

Пока Есенин живёт в Ленинграде и работает над революционной поэмой, Галина Бениславская приезжает на его родину, в село Константиново, но вскоре вновь возвращается в Москву. Она очень скучает по Сергею и немного издёргана тем, что от него нет никаких вестей. О своих страхах она пишет в письме Кате Есениной 12 июля:

«От Сергея ни слова, ни единой строки. Не пойму – не то сердится, не то опять за старое взялся. Сегодня написала ему письмо[34], а во вторник Рита едет в Петроград, зайдёт и напишет мне. Боюсь я этого молчания пуще всего».

Галя вновь переживает и боится за своего любимого. Но все страхи развеялись, когда пришло долгожданное письмо из Ленинграда. В нём Есенин рассказывает о том, что плодотворно работает, а также сообщает о небольшом инциденте, который через семьдесят лет после его смерти станет предметом фальсификации.

«Галя милая! Ничего не случилось, только так, немного катался на лошади и разбил нос.

У меня от этого съехал горб (полученный тоже при падении с лошади). Хотели и правили, но вероятно, очень трудно. Вломилась внутрь боковая кость. Очень незаметно с виду, но дышать плохо. В субботу ложусь на операцию. 2 недели пролежу.

Так, живу скучно, только работаю. Иногда выпиваем, но не всегда. Я очень сейчас занят. Работаю вовсю, как будто тороплюсь, чтоб поспеть. Рад оч<ень>, что Вам понравилось в селе. Ведь оно теперь не такое. Ужас как непохоже.

Целую Вас и люблю.

С. Есенин.

На операцию Есенин так и не лёг. С виду неприметную горбинку на носу исправить не удастся, и последствия этой травмы отчётливо сохранятся на фотографиях, в том числе и на посмертных.

Именно это искривление в начале девяностых годов увидят эксперты-медики, когда будут изучать посмертную маску Есенина. Данная травма стала центром всеобщего внимания во время расследования есенинской комиссии по выяснению обстоятельств гибели поэта. И речь пойдёт вновь о тех людях, кто желал доказать убийство Есенина.

Эти авторы, а именно Наталья Сидорина[35], настолько стремилась доказать свою правоту, что пошла на откровенный подлог. Сидорина попыталась воспользоваться прижизненными травмами поэта, чтобы выдать их за нанесённые убийцами увечья. В книгах, статьях и на заседании комитета она утверждала, будто перед смертью поэт получил сильный удар по носу, борясь за свою жизнь. Стоит признать, что данное утверждение озадачило экспертов, ведь представленные адептами убийства прижизненные и посмертные фотографии действительно отличались горбинкой на носу. На прижизненных её не было. Значит, действительно поэт получил сильный удар? Версия убийства Есенина получила аргументы. Но судебные медики заметили, что горбинка на носу отсутствует на фотографиях до лета 1924 года и присутствует на всех фотографиях после. А вскоре было найдено и вышеупомянутое письмо Бениславской, которое эксперты продемонстрировали на следующем заседании комитета. Описанное поэтом искривление полностью совпадало с фотографиями и посмертной маской. На это у стороны убийства не было никаких аргументов, кроме эмоций.

Тем временем Есенин заканчивает первую редакцию «Песни о великом походе». Он сразу же направляется к редактору «Звезды» Майскому, который так уговаривал его написать нечто достойное этой эпохе. Иван Майский вспоминал:

«– Вот привёз вам кое-что, – начал Есенин, – но ещё не совсем отделано… Поработаю несколько дней здесь, в Ленинграде… Потом принесу.

Действительно, примерно через неделю Есенин, все такой же великолепный, снова появился в редакции и несколько торжественно протянул мне довольно толстую рукопись. Я развернул и прочитал в заголовке "Песнь о великом походе". Есенин начинал свой сказ с Петра Великого, эпоха которого, видимо, представлялась ему созвучной нашим дням, а затем переходил к событиям Гражданской войны и интервенции. В ярких красках поэт рисовал грандиозную борьбу "кожаных курток" против старого мира и так писал о Красной Армии:

Поэма Есенина мне очень понравилась, и я сразу же сказал:

– Пойдёт в ближайшем номере. ("Песнь о великом походе" появилась в № 5 "Звезды" за 1924 год.)

Есенин весь как-то просветлел, а потом… сразу же попросил заплатить ему гонорар. Я согласился. С какой-то почти детской резвостью Есенин побежал в кассу за получением денег, вернулся в редакцию и долго благодарил меня за "отзывчивость"».

1 августа Есенин возвращается в Москву. С новой поэмой он знакомит Иллариона Вардина и Анну Берзинь. Вардин очень рад, что Сергей наконец-то начинает двигаться к революционной поэзии. Все верили, что именно за таким творчеством его будущее. И он, Есенин, сделал к этому будущему первый шаг. Одобрения от Вардина не могут не радовать поэта, ведь именно такого внимания и признания он желал.

«Песнь о великом походе» для многих становится неожиданностью, и каждый журнал стремится её напечатать. Анна Берзинь предлагает поместить поэму в пролетарском журнале «Октябрь». Есенин необдуманно соглашается и направляет в ленинградскую «Звезду» письмо с просьбой не печатать поэму. «Октябрь» для Есенина важнее, так как полностью удовлетворяет его притязания на славу. Ему важно получить большую аудиторию. Этой поэмой он утрёт нос всем критиканам, обвинявшим его в упадничестве. Одновременно с этим разрешение Есенина на публикацию в «Октябре» многие его друзья воспримут, как предательство своих идеалов. Но об этом я расскажу позже. А пока, помимо «Октября», Есенин подписывает договор и с Госиздатом на издание поэмы.

Пока журналы готовятся к печати «Песни о великом походе», Есенин работает над новой революционной поэмой. У неё будет много названий, которые постоянно будут меняться, но окончательно она будет известна как «Поэма о 36». Работать над ней поэт начал ещё в Москве, но 7 августа он приезжает в Константиново и продолжает писать там. В это время в Константиново живёт самая младшая из его сестёр, Александра. Она и вспоминает этот приезд брата:

«Работал Сергей очень много. Я помню, как часами, почти не разгибаясь, сидел он за столом у раскрытого окна нашей маленькой хибарки. Условия для работы были очень плохие. По существу, их не было совсем. Мы старались не мешать Сергею, но так как дом наш был слишком мал, а амбар служил кладовой, где хранили и платье, и продукты, то поневоле нам приходилось его беспокоить. И несмотря на трудности, он упорно работал над "Поэмой о 36"».

С 7 по 20 августа Есенин живёт в Константиново и продолжает работать над «Поэмой о 36», а также вносит правки в «Песнь». В конце месяца он возвращается в Москву и готовится к следующей поездке.