Относительный нейтралитет продлился до весны 1924 года.

К этому времени Мариенгоф окончательно укрепляет своё влияние в «Ассоциации вольнодумцев». Есенин, в свою очередь, пытается вновь открыть собственный журнал. На этот раз с названием «Вольнодумец». Этот журнал должен собрать вокруг себя всех свободомыслящих писателей и поэтов, кто вольно думает и независим умом. Ведь у Толи есть собственный журнал, а у него, великого поэта России, такого нет. Для этого Есенин встречается со многими поэтами, обсуждает условия сотрудничества и набирает людей в команду. Его больше всего заботит то, что авторы, которые будут публиковаться в «Вольнодумце», не должны быть связаны ни с какими литературными группами. Ведь каждый из них должен вольно думать, а не зависеть от кого-то. В «Вольнодумце» Есенин планирует печатать прозу и поэзию самого высокого уровня, чтобы журнал смог подняться на три головы выше «Красной нови»[32] и стать образцом для всей литературной периодики. Именно такая мечта у Есенина – основать то, что будет превосходить всё созданное доселе, и в центре всего будет стоять его имя. Матвей Ройзман вспоминал их беседу с Есениным:

«Он говорил о журнале, то вскакивая с кресла, то снова опускаясь на него. Он распределял в "Вольнодумце" материал, сдавал его в типографию, корректировал, беседовал с директором Госиздата, договаривался о распространении издания. Иванов напомнил ему об отделе "Вольные думы", где должны помещаться статьи и письма критиков, читателей, авторов. Есенин привёл воображаемый пример: вот на страницах журнала напечатана вещь, вот вокруг неё в отделе поднялась драка: одни хвалят, другие ругают, третьи – ни то ни сё! Но перья скрипят, интерес подогревается. Редакция, автор, критик читают и на ус наматывают.

Я спросил, кто намечен в сотрудники "Вольнодумца". Сергей сказал, что для прозы у него есть три кита: Иванов, Пильняк, Леонов. Для поэзии старая гвардия: Брюсов, Белый, Блок – посмертно. Еще Городецкий, Клюев.

– А новая гвардия?

– Будет! Надо договориться впрок!

– Значит, имажинистов отметаешь, Серёжа?

– С чего ты взял?

Он сел в кресло, попросил бумагу. Я вынул мою записную книжку "День за днём", открыл чистую страницу с отрывными листочками и положил перед ним. Взяв карандаш, он стал писать:

"В Правление Ассоциации Вольнодумцев.

Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом «Вольнодумец», в который и приглашаю всю группу"…

Он поднёс карандаш ко рту, чтобы послюнявить его, но он был чернильный, и я отвёл его руку. Он посмотрел на меня и одним взмахом написал следующее:

"В журнале же «Гостиница» из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он Мариенгофский".

Сергей немного подумал и добавил:

"Я капризно заявляю, почему Map (Мариенгоф) напечатал себя на первой странице, а не меня"».

В двадцатые годы стихи авторов часто печатались в алфавитном порядке. Но первая страница привлекала всё внимание читателя и именно за место на ней бились многие литераторы. Будучи главным редактором журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасное» Мариенгоф опубликовал свою подборку стихов на первой странице, а стихи Есенина поместил на восьмой, тем самым желая показать бывшему другу его место. Есенин отреагировал, как мальчишка, и повёлся на провокацию. Когда он раскрыл журнал, то не мог поверить своим глазам. Для него это был настоящий удар по самолюбию. Его невротическая гордость и поэтический гений были ущемлены. Сосновский и все эти пролетарские бездари не видели в нём гения, но теперь к ним присоединился и некогда лучший друг. В один из дней, когда Мариенгоф сидел в кафе, к нему зашёл Есенин:

«Он тяжело опустил руки на столик, нагнулся, придвинул почти вплотную ко мне своё лицо и, отстукивая каждый слог, сказал:

– А я тебя съем!

Есенинское «съем» надлежало понимать в литературном смысле.

– Ты не Серый Волк, а я не Красная Шапочка. Авось не съешь. Я выдавил из себя улыбку, поднял стакан и глотнул горячего кофе.

– Нет… съем!

И Есенин сжал ладонь в кулак.

Петербургский поэтик, щупленький, чёрненький, с носом, похожим на восклицательный знак, и незнакомая женщина стали испуганным шёпотом упрашивать Есенина и в чём-то уговаривать меня.

Есенин выпрямился, снова заложил пальцы в карманы, повернулся ко мне спиной и неровной пошатывающейся походкой направился к выходу.

Поэтик и женщина держали его под руки. Перед дверью, словно на винте, повернул голову и снял шляпу:

– Ад-дьо-о

И скрипнул челюстями.

– А всё-таки… съем!»

Отомстить другу за нанесённое оскорбление становится для Есенина делом принципа. Воплотив в жизнь обещание съесть Мариенгофа, Есенин пытается развалить весь имажинизм. Как говорится: «так не доставайся же ты никому». Ему кажется, что этим действием он вернёт справедливость. Недаром существует поговорка «Не рой другому яму, сам в неё попадёшь». В августе 1924 года он вместе с Грузиновым напишет письмо в редакцию газеты «Правда» со следующим текстом:

«Мы, создатели имажинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа "имажинисты" в доселе известном составе объявляется нами распущенной».

Но заносчивый Есенин не учёл одного момента: он не один создавал имажинизм и ассоциацию. Под документом стояли подписи многих поэтов, все они были такими же участниками, как и он. Имажинисты, во главе с Мариенгофом, не заставили себя ждать с ответом и опубликовали встречное письмо:

«Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть его. Хотя Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чего является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи.

Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, а мы никогда в нём, вечно отказывающемся от своего слова, не были уверены, как в своём соратнике.

После известного всем инцидента, завершившегося судом Ц. Б. журналистов над Есениным и К°, у группы наметилось внутреннее расхождение с Есениным, и она принуждена была отмежеваться от него, что и сделала, передав письмо Заведующему лит. отделом "Известий" Б. В. Гиммельфарбу 15 мая с. г. Есенин в нашем представлении безнадёжно болен психически и физически, и это единственное оправдание его поступков.

Детальное изложение взаимоотношений Есенина с имажинистами будет напечатано в № 5 "Гостиницы для путешествующих в прекрасном", официальном органе имажинистов, где, кстати, Есенин уже давно исключён из числа сотрудников.

Таким образом, "роспуск" имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина.

Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман».

Это был ядерный взрыв! Есенин пришёл в бешенство и не мог поверить, что внизу, помимо мариенгофской, стоят подписи его близких друзей, с которыми он не конфликтовал. Неужели и они его предали? Когда-то он лично привёл Ройзмана в имажинизм, обогрел его и помогал, а теперь тот решил ударить в спину. Сам Ройзман так вспоминал этот эпизод:

«Я перечитал это письмо ещё раз и уставился на свою подпись. Не стану описывать ссоры из-за этого письма, которые происходили в нашей группе».

Как выяснилось позже, ни Ивнев, ни Ройзман, ни Эрдман этого письма не подписывали. Мариенгоф пошёл на эту хитрость, дабы окончательно поставить Есенина на место и, как он полагал, защитить от есенинских посягательств «Орден имажинистов». И это ему удалось, так как Есенин в итоге остался ни с чем. Заявление имажинистов настолько ошеломило Есенина, что он долгое время не мог его забыть. Позже он придёт к Ройзману в желании выяснить правду:

«– Значит, или подписывай письмо против Есенина, – сказал он, – или уходи от нас? Так?

– Нет, Серёжа, не так, – ответил я. – Я этого письма не подписывал!

– Да ты что?

– Рюрик тоже не подписывал!

Я вынул из ящика стола книжку с телефонами поэтов, нашёл номер Ивнева, дал Есенину и подвинул к нему аппарат. Он позвонил, попросил к телефону Рюрика. Ему ответили, что Ивнев с середины июля уехал и вернётся недели через две.

Николай Эрдман тоже этого письма не подписывал, – продолжал я. – У него телефона на Генеральной улице (Теперь Электрозаводская.) нет. Звони Борису!

Найдя нужный телефон, я сказал его Сергею – он позвонил. Трубку взяла жена Бориса, танцовщица Вера Друцкая, обрадовалась Есенину. Они немного поговорили, и она позвала Бориса. Эрдман объяснил, что Николай этого письма не подписывал. Предлагали его подписать Борису и Якулову, оба отказались.

– А Шершеневич? – спросил Сергей, положив трубку.

– Вадим дал карт-бланш Анатолию. В письме есть обычный каламбур Шершеневича: "Роспуск имажинистов является собственной распущенностью Есенина".

Сергей некоторое время сидел, раздумывая.

– В письме есть ссылка на другое письмо, написанное в "Известия" Гиммельфарбу? – задал он вопрос.

– Даю тебе честное слово, Серёжа, что этого письма никто из нас в глаза не видал и ничего о нём не слыхал!

– Верю! – согласился он. – А в пятом номере "Гостиницы" меня разнесут?

– Я хлопотал об издательстве "Общества имажинистов". Не разрешили. "Гостиница" кончилась!

Он молчал.

– Мариенгоф хотел осрамить меня, как мальчишку! – сказал он тихо, и в его голосе появилась хрипота. Я предложил ему выпить ситро.

– Содовой! – прохрипел он.

Я встал, отпер дверь, подошёл к буфету, мне откупорили бутылку содовой воды и дали бокал. Я понёс всё это Есенину. Ещё отворяя дверь, услыхал его громкий хриплый голос.

– Что же тут непонятного? – говорил он по телефону. – Разорвать "Прощание с Мариенгофом"[33]… Да, нет, к дьяволу!

С кем он разговаривал? С Галей Бениславской?

С И. В. Евдокимовым, редактором его собрания сочинений в Госиздате?»

Отношения друзей испортились окончательно. Со временем они всё же помирятся и продолжат общаться. Но об этом позже. Важно отметить, что никакого предательства со стороны Мариенгофа не было. С такой же уверенностью можно сказать, что Есенин первый предал Мариенгофа, когда ущемлял его значимость в поэзии. И мало кто из противников Мариенгофа сможет это оспорить. Любой конфликт – это сложная система взаимоотношений, где многое зависит от того, какие у людей жизненные установки. Между Есениным и Мариенгофом началась вполне естественная для Homo sapiens борьба за влияние и осуждать в ней нельзя как одного, так и второго. Каждый хотел играть главную роль в этой партии, и никто не желал уступать. Амбиции, амбиции и ещё раз амбиции. Но если разобраться, с чего всё началось, то именно Есенин, ведомый своим идеализированным образом, начал превозносить себя над остальными поэтами. Конечно же, Мариенгоф не желал принимать это. Он тоже имел амбиции, которые стремился удовлетворить. Справедливости ради стоит сказать, что ему никто не давал право отстранять Есенина от дел, которые они создавали вместе. Но Анатолий, вероятно, обиделся на заносчивость Есенина и воспользовался его заграничной поездкой, чтобы выстроить весь имажинизм вокруг себя. Есенин же отреагировал на это как пятилетний ребёнок. Можно смело сказать, что в этом конфликте взаимные амбиции взяли верх, затуманили разум и рассорили двух лучших друзей.

Знаю, что многие почитатели Есенина со мной, мягко говоря, не согласятся. Уж слишком у них сильна ненависть к Мариенгофу, граничащая с одержимостью. Но я считаю неправильным, когда из любви к Есенину многие исследователи переполнялись пустой ненавистью к Мариенгофу. И вместо исторического анализа превращали свои работы в низкопробные оскорбления и сведение счётов.